— Гениальная мысль, — пробурчал Адольф. — Конечно, я попытался что–то сделать, но уже через несколько минут у меня из носа пошла кровь. Во рту появился металлический привкус, зашумело в голове, короче — недолго бы мне осталось, но… На какое–то время, как я понимаю, я выпал из жизни; складывалось впечатление, что она проплывает мимо меня. Я уже приготовился умереть, но вдруг почувствовал себя лучше — не совсем, но настолько, чтобы выполнить приказ…
— Какой? — спросил Олафсен.
— Чей? — перестав отряхивать с себя грязь, спросил грек.
— Не знаю, — ответил Адольф Киринаикосу. — Он просто выстроился в моей голове, как доминанта, как директива… Я очнулся от своего радиоактивного транса и принялся переворачивать бочки, разливая светящееся дерьмо по земле. Они были тяжелыми, ржавыми, с массой зазубрин, неподатливые… Но я сумел выпотрошить больше половины из них, когда понял, что жидкость ушла в землю, не оставив и следа. Она просто исчезла — как и все мои ощущения. Я снова был здоров — и ни на секунду не сомневаюсь, что, столкнувшись с бочками, я был неизлечимо болен лучевой болезнью. И, осознав, что я все еще жив, я закончил работу вдвое быстрее, чем рассчитывал — будто кто вдохнул в меня силы. Вся эта урановая водичка исчезла — словно ее и не было. А потом стали появляться вы.
Он вдруг улыбнулся своим словам:
— Надеюсь, между ее исчезновением и вашим появлением нет прямой связи.
Ле Рой помолчал немного, потом усмехнулся и ответил:
— Будем надеяться…
— Может, стоит вернуться к работе? — спросил Адольф, закончив свой монолог. — Все–таки есть высокая вероятность того, что нас могут проверить.
— И что нас ждет? — поинтересовался Олафсен, сложив на груди руки.
— Не знаю, — отрицательно покачал головой Адольф. — Но думаю, что ничего хорошего. Мы ничего не делаем уже почти двадцать минут — а это много по меркам того, кто наблюдает за нами.
— Есть ощущение, что ты знаком с этими людьми лично, — швед приблизился на пару шагов. — И сдается мне, что грек зря нырнул в дерьмо с головой, — последнее адресовалось уже Ле Рою. — Ты кто — француз? Шотландец?
— Канадец, — ответил Ле Рой. — И место Киринаикоса было именно в канаве — не думаю, что нам помешают лишние рабочие руки. Если бы сейчас на дне рва лежал Адольф с пробитой головой, мы бы — раз! — не узнали бы того, что он нам рассказал, и — два! — делали бы часть его работы.
Грек, сидя на краю рва, поднял глаза на Ле Роя и прищурился — ненависть сквозила в этом взгляде безо всяких комментариев. Чувствовалось, что злобу он затаил всерьез и надолго — хотя всего лишь пару минут назад собирался убить совершенно другого человека. Ле Рой почувствовал этот взгляд, взглянул в ответ.
И каждый понял, что не останется без внимания.
Адольф посмотрел на них обоих, потом почесал в затылке и сказал:
— Не знаю, как вы, а я продолжу.
Он отмерил несколько шагов вдоль по ходу рва, сделал там отметку острием лопаты, вернулся и принялся отбрасывать землю в сторону. Те, что стояли по эту сторону рва, последовали его примеру; четверо человек, оказавшихся по другую сторону, переглянулись, перебросились парой слов тоже вернулись к работе.
Тем временем на горизонте — там, откуда тянуло дымом — стало тихо. Хлопки далеких разрывов прекратились, крестики самолетов исчезли в вечернем небе.
Ле Рой считал, сколько раз он взрезал лопатой землю.
— Девятьсот тридцать два… Девятьсот тридцать три…
Когда счет перевалил за тысячу, он позволил себе осмотреться. На той стороне двое курили, свесив ноги с края канавы, другие копали, все медленнее и медленнее, поглядывая на бездельников с нескрываемой злобой и презрением. Ле Рой распрямил спину, смахнул пот со лба.
— Чушь какая–то, — пробурчал он себе под нос. — Зачем мы здесь? На много километров на все стороны света ни души, где–то далеко идет война — а мы появляемся из ниоткуда, роем эту чертову яму, смотрим, как она заполняется водой, плюем и мочимся в нее, рвем друг другу рубашки и ноздри, ненавидим, ругаемся, спорим, мы, люди из разных стран, разных религий и убеждений… Эй, Адольф!
Немец оторвался от работы, воткнул лопату в землю, потянулся и только потом отозвался:
— Что, канадец?
— Устал?
— Глупый вопрос. Да.
— Тогда почему не объявляешь перекур?
— Почему я? Вон те двое объявили его себе сами. Не преувеличивай мою роль, — немец отмахнулся от Ле Роя ладонью. — Ты что–то хотел спросить?
— Я спросил.
— Нет, не это. Я же чувствую — ты швырял землю, а сам думал, думал… Что не дает тебе покоя?
Ле Рой хотел удивиться проницательности немца, но подумал, что тут нет ничего такого сверхъестественного — скорее всего, об этом думали все. Ну, или почти все.
— Мне, как ты совершенно справедливо заметил, не дает покоя одна мысль. Одна, но зато какая!
— Продолжай, раз уж начал, — подбодрил немец. — И раз уж мы отвлеклись от дела — перекур.
— Надолго? — спросил грек, практически падая на землю — просто удивительно, на чем он держался последние полчаса…
— Там увидим, — хитро посмотрел Адольф на него. — Смотря что мы сейчас будем обсуждать с канадцем.
