— Знали, — сурово посмотрел на него капитан. – Ты вот знаешь, что у тебя в шахте ракета? Знаешь. А какого хрена проверяешь каждый раз, когда на дежурство заступаешь? Ты еще иди потрогай ее, а то мало ли что, вдруг она картонная. «Лейтенант Антоненко пост принял, ракета в состоянии боевой готовности…» В конце добавляй – «Одна штука». Вот и они – есть такая вещь как инструкция. Шаг влево, шаг вправо – расстрел, прыжок на месте – провокация. Поэтому не бухти, а со всем уважением, когда сменишься, иди изучай творение наших Биллов Гейтсов. А пока – очередь Любашина. Давай, лейтенант, дерзай, осваивай новую программу.
— Освою, не переживайте за меня, — пробурчал тот, понимая, что запланированный отдых накрывается по полной программе. – Лишь бы…
— Не понял, — сурово ответил капитан. – Есть какие–то комментарии? Кругом шагом марш!
— Есть! – четко ответил Любашин, подбросив правую руку к несуществующему козырьку, но потом осекся, вспомнив, что на дежурстве они головные уборы не носят с тех пор, как сломался кондиционер. Лихо развернувшись на каблуках, он строевым шагом вышел с поста в коридор.
Уже за дверями он позволил себе расслабиться.
— Вот же принесла нелегкая! – с сожалением произнес он. – А собирался как белый человек, с книжкой расслабиться…
Он уже в «…надцатый» раз перечитывал Толкиена. Книга позволяла максимально отключиться от боевого дежурства, окунуться мир фантазий и отвлечься от мрачных серых казематов, опутывающих пусковую шахту. Так уж получилось, что взял–то он с собой много всяких книг, но в один из прекрасных дней во время учебной тревоги по отражению атаки террористов Антоненко за каким–то хреном включил в жилом отсеке противопожарную систему – хотя коню было понятно, что тревога учебная. Струи воды исхлестали все комнаты персонала – и погубили целую книжную полку. То, что у Любашина получилось после сушки, было просто неприятно брать в руки – в системе пожаротушения использовалась какая–то особая жидкость, угнетающая горение, которая превращала все, что может воспламениться, в том числе и бумагу, в нечто, напоминающее труху. Плюс ко всему труха эта страшно, просто нестерпимо воняла. Любашин выкинул все это в утилизатор, с ужасом представляя, что он будет делать оставшиеся восемь месяцев дежурства – и случайно нашел в закрытой наглухо походной сумке толстый том Толкиена, уместивший в себя всю трилогию. Ни мешок, ни его содержимое не пострадали, так как находились в момент тревоги в шкафу, недоступном для брызг убийственной смеси.
Он ухватился за книгу, как за спасательный плотик в этом однообразном мире, который только и состоял из фраз «Дежурство сдал – дежурство принял» и мрачно–зеленоватого экрана радара, сканирующего округу в несколько десятков километров. Иногда, правда, приходили письма от родных – в последнее время все реже и реже. Сестра вышла замуж и уехала к черту на кулички, ей было не до затерявшегося в недрах секретной пусковой установки брата. Отца почти не помнил, мать – ждет его каждый год в отпуск, надеется, что в очередной раз приедет к ней с молодой женой. Одного не понимает – где же ее взять–то здесь, эту самую молодую жену? Он даже толком не знает координат шахты, кругом одни секреты; вокруг на много километров тайга, а маме приходится писать совершенно другие вещи, поскольку военную цензуру еще никто не отменял. Да и очень было неприятно знать, что твои конверты вскрывает суровый, бездушный офицер ФСБ, читает написанные маме строки, пытается выхватить в них признаки государственной измены, да все никак не получается, и его за это не повышают в звании и не продвигают по службе, и он от этого злится, нервничает, пьет и порой выкидывает в мусор чужие мысли, чужие пожелания, страхи и радости – чтобы хоть как–то досадить этому миру…
Все это Любашин думал, медленно идя по коридору в сторону запасного командного пункта. Думал, переживал, а потом решил, что освоение новой программы – это ведь тоже своего рода развлечение, надо отнестись к этому как к подарку судьбы. Не прочитаем Толкиена – так хоть узнаем, как отражать атаку превосходящих сил противника!
Он вошел в комнату, которая обычно пустовала в силу того, что основной пост пока ни разу за все время существования шахты не отказал. Работал себе, потихоньку оглядывая горизонт, шевеля чашами локаторов, спрятанных под маскировочной сеткой, просчитывая варианты возможных траекторий с учетом расположения стационарных шахт противника и перемещения мобильных установок по данным разведки. Работал, выдавая кучу ценной информации на экран – а наметанный глаз офицеров, дежуривших по нескольку часов, процеживал ее, они думали, заставляли себя не тупо смотреть на ползущий зеленый луч, а делать какие–то выводы, заключения… Вот только решения принимать еще ни разу не доводилось – и слава богу. Режим боевого дежурства протекал спокойно, слаженно, без каких–либо форс–мажорных обстоятельств; никто не собирался атаковать нашу страну, ничьи ракеты не обнаруживал бесконечно работающий радар.
Войны не было. И замечательно…
