Стук прекратился. Жара тут же стала сильней. Пришлось включить снова — и ненавистный стук продолжил проникать в сознание, словно надоедливый дятел.
Лето в этом году было не чета последним пяти–шести годам. Плавился асфальт; голуби, которым не находилось места в тени крыш, погибали. Люди жили в фонтанах — мэрия не стала выключать их на ночь, сотни человек набивались в каждый с вечера. Были и жертвы — в основном старики, не переносящие жару. Собак забывали в машинах — для них это был фактически приговор. Спустя два–три часа бедные звери, в клочья изорвав обивку и потеряв всякую возможность лаять, умирали в мучениях.
Клейн поднес протез к лицу, пощелкал пальцами. Глупо — четыре пальца. Но, как говорил Петерсен, достигнута максимальная функциональность. Тем более, что кнопок у «мыши» в последнее время не стало больше. Две и скроллинг. И еще один палец для ковыряния в носу.
Вообще спасибо этому Петерсену — программа управления протезом была просто великолепна. Он не угадывал мысли — эта фантастическая чушь была не свойственна практичному шведу, — но все тонкости работы мышц предплечья механическая тварь отрабатывала на пять баллов. Иногда Клейн думал, что его настоящая рука не могла работать так чутко, откликаясь на малейшее шевеление сгибателей и пронаторов.
Но все–таки живая, настоящая рука была бы, наверное, получше…
Взгляд упал на стопку дисков возле телевизора. «Слава богу, что купил плазменную панель». Клейн представил, что было бы, нагревай его квартиру сейчас еще и труба кинескопа. В стопке была неплохая подборка — почти все фильмы, получившие в разные годы «Оскара». Тут были и «Английский пациент», и «Титаник», и «Храброе сердце», и много чего еще из далекого прошлого… Рядом лежала открытая коробка; диск был в плейере.
Фильм, поразивший Клейна, назывался «Утомленные солнцем». Русский блокбастер, получивший «Оскара» в номинации «Лучший иностранный фильм». Фильм, вывернувший душу Клейна наизнанку — да так и оставивший ее сушиться на тот самом солнышке…
Он, как и все американцы, не мог смотреть дублированные фильмы — его раздражало несоответствие артикуляции тому, что он слышит. Его чертовски бесило непопадание актера в слова — и хотя он понимал, что актер говорит правильно, он очень хотел слышать его настоящий голос, ибо понимал, сколько всего можно высказать только интонацией, полутонами… И поэтому он выбрал фильм с субтитрами.
Звук казался странным. Приходилось вслушиваться в то, что говорят артисты. Пару раз по верху экрана мелькнул и тут же пропал микрофон — Клейн понял, что звук писали напрямую и очень поразился тому, что фильм с подобными техническими заморочками смог завоевать столь высокую награду. Но постепенно он адаптировался, даже стал соотносить русскую речь непосредственно с субтитрами, хотя понимал, что для удобства и скорости чтения они явно сокращены в сравнении с оригинальными словами в фильме.
И вдруг…
« — … Что это за шрам у тебя? Раньше такого не было… — Не было и не было. Пустяки. Крышкой зацепило. — Крышкой? Какой крышкой? — Гроба…»
Он схватил пульт, остановил кадр. Слегка перемотал назад, перечитал субтитры. Вслушался в речь. потом еще. И еще. И еще…
Клейн понимал, что человек, произнесший эти слова, шутит. Шутит зло и непринужденно одновременно. И право шутить ему дало то прикосновение к смерти, что подарило ему рваный шрам на груди. Он мог рассмеяться старухе с косой в лицо, плюнуть ей в душу, если таковая была, разломать ее косу и разорвать плащ.
Клейна не волновал сейчас вопрос русской души, загадочной и неповторимой. Любой человек мог оказаться в подобной ситуации. Он посмотрел на свой протез и подумал, что теперь всегда будет так отвечать на вопросы, касающиеся отсутствия кисти. Он вспомнил, как несколько лет назад на суде ему зачитали приговор, а через пару минут отрубили правую руку — чтобы он, страшный преступник, неуловимый хакер, более никогда не мог взять в руки оружие — манипулятор типа «мышь».
Он, конечно, слышал, что так иногда бывает — но был уверен, что для подобного наказания нужно совершить какое–то ну уж очень серьезное преступление. Оказалось — так бывает гораздо чаще…
Хлопнула входная дверь. Клейн, не отрывая головы от спинки дивана, посмотрел в ту сторону одними глазами. Зашуршала одежда, потом об пол что–то стукнуло — и вошел Петерсен.
Он взглянул на застывшее на экране изображение, прочитал название на коробке из–под диска, присел рядом взял пульт и включил воспроизведение.
Вновь зазвучала русская речь. Петерсен пытался читать, слушать. Спустя полминуты он махнул рукой, выключил плейер и вернулся за сумкой, которую поставил, войдя домой.
— Здесь продукты дней на пять, — сказал он, не задавая никаких вопросов. — Давай, помоги засунуть все в холодильник. В такую жару все пропадет в считанные минуты.
— У нас опять безвылазная работа?
— Да, есть возможность неплохо подзаработать. Да и парни из Движения требуют от нас активности.
— Требуют… Ты помнишь свои ощущения, когда тебе на руку накинули термоудавку?
