Петерсен остановился в дверях, оглянулся на Клейна и медленно опустил сумку на пол.
— Чего это ты вдруг вспомнил? Такие вещи нельзя забыть, но мне казалось, что разговоры об этом — табу.
— Табу, конечно… — Клейн встал и подошел поближе, помог со второй сумкой. — Но когда она начинает сжиматься, и ты слышишь запах паленой кожи, мяса, костей и понимаешь, что твоя рука отделяется от тела в считанные секунды — о чем ты думаешь в этот момент? И не говори мне, что ты думал примерно вот так — «Слава богу, что я жив; хрен с ней, с рукой, новая вырастет!»
Петерсен покачал головой. Они дошли до холодильника, стали выгружать банки, пакеты, разные цветные упаковки. Молчали они довольно долго, но Клейн знал, что друг обязательно ответит — подумает и ответит.
— Конечно, было не так, — сказал Петерсен спустя минут десять. Чувствовалось, что ему с трудом даются эти воспоминания. — Я помню страх. Я помню боль. И еще — во мне было много ненависти. Очень много. Я отдавал им свою руку и дал себе клятву взять взамен во много раз больше. Взять все их могущество, всю власть, низложить всю эту прогнившую империю!
— Революционер, черт побери… — Клейн надорвал один пакетик, вытащил кусочек сыра, медленно и задумчиво пожевал. — Ну, взял? Взял эту самую власть?
— Да пошел ты, — огрызнулся — впрочем, не очень сильно, — Петерсен. — Ты сам видишь, в каком мы порой бываем дерьме. Питаемся полуфабрикатами, живем на чужих квартирах, по поддельным документам. Каждый блюститель порядка норовит снять с наших рук перчатки — и ведь снимают, после чего уже особо не дергаешься и готовишься пару дней провести за решеткой до установления личности.
— Не ной, — прервал его речь Клейн. — Все это я знаю и без тебя. Просто… У меня были другие ощущения. Совсем другие. Не нужна мне была никакая власть. Для меня это было… Как лишение мужского достоинства, что ли. Удавка отжигала руку — и я исчезал вместе с ней. Становился все тоньше и тоньше. Совру, если скажу, что поклялся отомстить. Больше всего я тогда хотел остаться в живых — когда я понял, что удавка все скоагулировала, что у меня не будет кровотечения, я страшно обрадовался. Я так хотел жить — ведь ты помнишь, у меня же есть дочь… Была…
Петерсен сделал вид, что занят своим делом — перекладыванием внутри холодильника продуктов. Тема была очень болезненной для Клейна. Когда его арестовали, дочь, которой тогда едва исполнилось четыре года, забрали в спецприемник (жена Клейна умерла при родах, он растил девочку один). Чтобы он не смог передать ей свое мастерство.
Клейн боролся. Уцелев во время расстрела, он принялся искать дочь. Безрезультатно. Система хранила свои тайны. Но он не прекратил борьбу. Искал — всегда и везде. И случайно встретился с Движением.
С организацией, составляющей реальную альтернативу существующему правительству. С этаким влиятельным подпольем.
Он продал ей свои мозги и руки — взамен желая получить координаты. Он уповал на связи людей из Движения. На его мощь. На паутину, опутавшую страну.
Он никогда не мечтал жить в антиутопии. Впрочем, как и в утопической стране. Но исчезла дочь — и он наплевал на свои принципы.
— Ты знаешь, Петерсен, зачем они расстреливают компьютеры?
Тот, закончив с холодильником, вернулся в комнату с банкой пива и ждал ответа на риторический вопрос Клейна.
— Они расстреливают вместе с ним все самое дорогое, что есть у нас. Нашу память. Мало того, что они выгребли все у меня из старой квартиры — все книги, архивы, фотографии, диски — так они еще и уничтожили все то, что хранилось в компьютере. Они прекрасно понимают, Петерсен, что программы я восстановлю — или напишу новые. Базы данных восполню. Умения мои никуда не денутся, руку я с твоей помощью сделал. Но видео с моим ребенком, фотографии — все они расстреляли. Все. Хотя могли просто стереть. Но нет — это ведь показательная казнь. Хакер расстается со своим прошлым. И он еще не знает, что придя домой, не найдет там своего ребенка — остается сказать им спасибо за то, что они делают это не молча, оставляют сопроводительные документы.
— Клейн, выпей пива, — Петерсен выключил телевизор, прикрыл глаза. — Хочешь, я освобожу тебя сегодня от работы. Мне никогда не нравились перепады твоего настроения, приступы острой тоски, меланхолии…
— Даже и не думай, — отрезал Клейн. — Мы всегда работаем вместе. И ты это прекрасно знаешь. Или у тебя получится отсекать агентов в одиночку?
— Вряд ли, — поставив бутылку на подлокотник, покачал головой Петерсен. — Но все–таки — твой сегодняшний настрой таков, что я лучше попробую один, чем возьму тебя с собой. Правда, практики у меня нет, но ты же сам всегда говорил — это дело наживное. Потренируюсь на мышках, как говорят врачи.
— Дело серьезное?
— У нас не бывает мелочей, — Петерсен встряхнул бутылку, посмотрел на воронку из пузырьков. — Но и мы сами — крупная рыба. Акулы. Нам что попало не поручают.
— Скажешь? Ты ведь не серьезно?..
