— Над вашим досье работали лучшие психологи нашего отдела. Лучшие, Виктор. Мы изучили вас… Точнее, изучили они — но с их легкой руки и я. Нам известны ваши положительные и отрицательные стороны; мы знаем всех ваших друзей и знакомых… Да, да, вы сейчас скажете, что друзей у вас нет — но это ложь. Я могу привести две–три фамилии в пример, и вы поймете, что эти люди ваши друзья — хотя бы потому, что они никогда не желали вам зла…
Корнеев очень хотел спросить, кого же имеет в виду Ткаченко, но побоялся — тетрадь, раскрытая примерно посередине, пугала его, как дневник с двойкой в руках у мамы.
— Я вообще люблю говорить загадками, Виктор, — усмехнулся Алексей Сергеевич. — Вопрос написан у вас на лбу — но пока не задавайте его. Попытайтесь понять без моей помощи… Ведь вполне может быть, что ваши критерии дружбы немного искажены?
— Да, наверное, — пожал плечами Витя, то ли соглашаясь, то ли вообще не понимая, о чем речь. Но Ткаченко произвел на него впечатление человека, которому надо верить — причем в обязательном порядке. Иначе произойдет что–нибудь невероятное…
— И я так думаю, — удовлетворился этой не вполне очевидной формой ответа Алексей Сергеевич. — Изучив ваше досье, я понял, что искажены не только критерии дружбы — вы смотрите на всю свою жизнь под несколько иным углом, нежели окружающие вас люди. Вы живете перпендикулярно течению жизни — и о каждого нового человека, что встречается вам на пути, вы спотыкаетесь, как о маленькую ступеньку…
— А вы — параллельно? — спросил Витя, который впервые слышал о подобном взгляде на его жизнь. — Думаю, что это тоже не самый лучший вариант. Я–то хоть спотыкаюсь — а вы можете и не заметить в своем параллельном течении…
— Виктор, если вы сейчас хоть немного подумаете над моими словами — да и над своими тоже — то поймете, что не правы. Я никогда не был параллелен окружающей жизни — по определению. Я стою на страже… Черт побери, никогда не любил этих высокопарных слов, но придется ими воспользоваться — Виктор, я просто ДОЛЖЕН спотыкаться о каждого встречного, но в отличие от вас, делать это очень грамотно, аккуратно и незаметно. Я не перпендикуляр и не параллель, Виктор. Я касательная. У меня всегда есть точка соприкосновения. С каждым. Мне до всего есть дело — но для меня не существует ступенек, ни больших, ни маленьких. В крайнем случае — длинная, практически бесконечная лестница…
— Вверх? — задал вопрос Корнеев — больше просто для поддержания разговора, ибо он почувствовал, что задел какую–то очень болезненную для Ткаченко струну.
— Вверх, вниз — какая к черту разница!.. — отмахнулся Алексей Сергеевич, и вдруг замолчал, словно впервые задумался над тем, куда же ведет его эта самая лестница. — В приказном порядке прекращаем эту философию, — зло посмотрел он на Корнеева. — Вернемся к досье. Признаюсь честно, мне оно не понравилось — ни в чистом виде, ни с комментариями психологов.
Корнеев подышал на озябшие ладони, попытался улыбнуться:
— Вы меня сейчас будете вербовать?
— Виктор, если еще раз меня перебьете — мы будем разговаривать в служебном кабинете. И там уже не будет спасительного трамвая. Поэтому замолчите и открывайте рот только в одном случае — если я вас о чем–то спрошу.
— Договорились, — кивнул Корнеев. Он понял, что перегнул палку — и машинально подчинился резко помрачневшему собеседнику. На Мэри Поппинс тот уже не был похож даже отдаленно.
— Итак — ваш психологический портрет крайне прост. Вы — неудачник, — Ткаченко сказал это так, что Витя сразу в это поверил. Он, конечно, где–то в глубине души понимал, что жизнь не совсем удалась, но только после слов Алексея Сергеевича убедился в этом окончательно. — Вы человек, который умудрился свои светлые мозги сделать каким–то балластом и еще как–то пытаетесь держаться на плаву. Поверьте, вам не долго осталось.
— До чего? — Корнеев удивился.
— До морального разложения. До деградации. Скажем так, до стакана. Еще пара–тройка лет — и вы уйдете; сначала в себя, потом в психиатрическую лечебницу. Будете лечить хронический алкоголизм. Правда, с нашим уровнем медицины лечить вы его будете не очень долго — умрете от цирроза.
— Весело, — Витю даже передернуло. — Я — неудачник. Здорово. А если мне так не кажется?
— Послушайте, сколько ваших программ было куплено за последние два года? — ехидно спросил Ткаченко, зачем–то похлопав по тетради, и Корнеев понял — врать бесполезно. Там все записано.
— Две, — честно сказал он. — Но это были хорошие программы. И деньги, в общем–то…
— Хорошие, плохие — наплевать. Две. По одной за год. Потрясающий результат. Вы потенциальный алкоголик, Корнеев. Вы это понимаете?
— Нет, — честно признался Витя, который выпивал в своей жизни очень мало, в основном с разрешения мамы. — А вы хотите спасти меня от этого?
— Если так будет угодно — да. Я готов принять любую ВАШУ версию — ибо моя версия останется при мне. И знаете, чем дальше я веду эту беседу, тем мне все интереснее — а что же у нас с вами получится на выходе? От вас в принципе можно получить хоть какой–то КПД?
