В четвертой серии своего журнала, в восьмидесятых, он предпринял сочинение монументального труда о блужданиях человеческого вида, начиная с появления прямохождения, первых жестов и знаков, и заканчивая движением самовозрастающей стоимости. Сейчас, в пятой серии, печатное издание которой взяли на себя энтузиасты из Ломбардии, он пишет о психологии, уделяя большое внимание репрессивным мерам воздействия родителей на своих детей. Болезнь, привитая капиталом, которую он сам называет «онтозом», – это один из основных способов, посредством которых антропоморфированный капитал стремится к увековечению собственных циклов. Что меня поражает в Ламарке – это его способность интегрировать все свои новые темы в общий теоретический дискурс, в его собственную глобальную картину мира, в отличие от большинства других теоретиков. Если ты ознакомишься с первой и пятой сериями «Неизменности», ты не найдешь в них противоречий между отправными предпосылками и новыми открытиями – каждый новый виток мысли дополняет собой предыдущие, создавая мощный и последовательный нарратив.
Теоретические тексты Ламарка, как я говорил, стимулировали дискуссии в «Призраке Европы», хотя все мы продолжали и продолжаем придерживаться концепций фактического существования рабочего класса и потенциального возрождения подлинно коммунистического движения. В конце концов, даже отвергая его выводы, мы не могли не признать грандиозный вклад Ламарка в революционную теорию нашей эпохи. Пьер считал, что знание самых передовых революционных текстов придавало нашему неформальному сообществу неоценимые преимущества, которые необходимо было распространять через сеть международных контактов. По его выражению, мы были лишь «депозитариями теоретических данных». Дебаты, начатые в Межотраслевом совете Сансье, продолжились в следующем году в Италии, вступившей в «свинцовые годы», потом в Испании, Латинской Америке, Китае, везде, где происходили массовые стачки рабочего класса, обладавшие взрывным потенциалом. Мы были далеки от того, чтобы считать клочок Европы эпицентром мировой истории, но отдавали должное значению французского Мая. После того, как Межотраслевой совет был изгнан полицией из Сансье, мы еще несколько лет продолжали организовывать неформальные встречи в Париже и Брюсселе. Мы приглашали разные группы бывших участников Межотраслевого совета, «пролетарских корреспондентов», осиротевших членов распавшегося «Цивилизованного социализма», даже Ламарк, решивший к тому времени окончательно «порвать с этим миром», выбрался из лесов Лимузена на одну из таких встреч. Но ему совсем не по душе пришлись наши идеи о необходимости симбиоза между теоретическим наследием Бордиги, практическим опытом немецко-голландского коммунизма рабочих советов и яркой эстетикой фланеров-оппортунистов с их борьбой против капиталистических будней. Напрасно Пьер пытался убедить его, что рабочие советы являются формой пролетарской революции, точно так же, как теория Бордиги – ее содержанием, а эстетика фланеров – повседневным процессом реализации этого содержания. Он смотрел на него с едва уловимой ноткой сострадания, как на безумца.
– Чем сейчас занимается Пьер? – спросил Альберт. – Если вы до сих пор общаетесь, конечно.
– О, с Пьером произошла настоящая драма, – грустно сообщил Жюль. – Нет, мы не общаемся.
– Что же произошло?
– Влияние его приятеля Аннюйе, вкус к медиаскандалу и простодушное, незрячее правдолюбие привели его в лагерь ревизионистов-отрицателей холокоста. За собой он увел часть участников «Красного мая», а в глазах медиасообщества тень этого позорного заблуждения до сих пор падает на всех нас.
– Как же так получилось?
– Аннюйе и Латрапп верили в намеренное оболванивание масс правящими элитами, они писали об использовании двадцать пятого кадра на телевидении и, по сути, считали все виды массовой культуры специально разработанными технологиями, обеспечивающими жизнедеятельность товарной экономики. Подобное мировоззрение очень тесно граничит с такими упрощающими действительность схемами, как жидомасонский заговор или распланированное вторжение мигрантов, которые так любят ультраправые политики. Ознакомившись с некоторыми альтернативными свидетельствами узников концлагерей, а затем с псевдонаучными теориями одного маленького профессора из Лиона, Пьер вдруг начал с жаром разоблачать идею холокоста. Видимо, он считает, что, если люди вслед за ним поверят в фабрикацию общепринятого нарратива событий Второй мировой войны, это каким-то образом подорвет правящие на Западе демократические режимы.
– Что это были за свидетельства и теории, так сильно повлиявшие на Пьера?
