Само собой, мы с ней постоянно были на связи: в соцсетях, в мессенджере. Болтали по нескольку раз на дню. И я все еще писала ей время от времени от имени Инессы. Она ж сама сказала, что не против безобидного обмана, если он во благо. Он же во благо? Я, например, так, под прикрытием, выяснила, что Вероника сама все про анорексию понимает. Что она не как все эти дурочки, которые обожествляют нездоровую худобу. А раз понимает, значит, границу видит. А раз видит, то себе не навредит. Правильно?
По вторникам и четвергам Катя и Илоночка ходили в клуб. В Монтессори-клуб. Развиваться. Почему именно Монтессори? Потому что Кате импонировала идея свободного воспитания. Она много думала и поняла: детский протест рождается в ответ на прессинг. Яркий пример тому – Инесса. Недаром же она так часто жалуется, что мать ее контролирует и принимает за нее решения. Не поэтому ли девочка морит себя голодом? Что это, если не попытка сопротивляться давлению?
Катя твердо решила: она Илоночку прессинговать не станет. И другим не позволит. Вот поэтому-то она и выбрала Монтессори-группу. Ведь здесь нет авторитарных педагогов, диктующих ребенку, что ему делать. Вместо них – воспитатель-наблюдатель, воспитатель-помощник. Он не примется приказывать: мол, та-а-ак, взяли кубики, строим пирамидку. Дети сами выбирают занятие. Воспитатель лишь направляет. Полная свобода самовыражения, другими словами. Здо́рово же, разве нет?
Илоночке нравилось. Она активно ползала по ковролину и с увлечением рассматривала, ощупывала, трясла и швыряла об пол разноцветные игрушки и другие любопытные штуковины, которых в зоне для детей от нуля до трех было великое множество. Весело, что и говорить.
Для Кати полтора часа тоже пролетали незаметно. Она наблюдала – наблюдала и без устали размышляла, стараясь ничего не упустить. С самого начала ничего не упустить. С раннего Илоночкиного детства ничего не прошляпить.
А еще они слушали классическую музыку. Не в клубе. Дома. Каждое утро после завтрака Катя усаживала малышку в детское кресло и включала Моцарта. Или Вивальди. Или Бетховена. Или Шуберта. Или Баха. Впрочем, Бах не зашел. Первые ноты духовной кантаты великого немца заставили уголки Илоночкиных губок поползти вниз, а носик – сморщиться. Катя сразу сообразила: сейчас грянет буря. Баха пришлось отменить. Произведения других композиторов Илоночка принимала благосклонно. Особенно если во время прослушивания Катя давала ей кушать персиковую пюрешку. Под персики Илоночке можно было скормить все что угодно (может, даже Баха, но Катя проверять не стала – во избежание). Довольное дитя весело орудовало ложкой под звуки вальсов, полек, опер и симфоний. А между тем вовсю шло интеллектуальное развитие, формировалось внимание, росли творческие способности. Про развитие, внимание и способности Катя из статьи одного профессора узнала.
Этот же профессор (только в другой статье) написал о том, что детям с рождения непременно нужно показывать прекрасное. По его словам выходило: так они не только научатся красоту замечать, но и станут эмоционально отзывчивыми. Эмпатичными сделаются. И пусть они пока не понимают сути – не важно. Воспитание идет исподволь, на подсознательном уровне.
Кате очень хотелось, чтобы Илоночка выросла эмоционально отзывчивой, – в интернет-магазине были заказаны толстенные книги с репродукциями картин из Лувра, Эрмитажа и Третьяковки.
Как только нарядные тома прибыли, началось приучение младенца к эстетическому удовольствию. Илоночка показала себя знатоком. Нет, не знатоком живописи, а знатоком вообще. Каждую репродукцию она встречала, как старого знакомого.
– Ав! – радостно тыкала пальцем в Серого Волка с Иваном-царевичем и Еленой Прекрасной на спине.
– Это не собачка, Илоночка. Это Серый Волк. Он уносит от погони своего друга, Ивана- царевича, и его спутницу, – вещала Катя.
– Ав! Ав! Ав! – настаивала на своем Илоночка.
– Миси!
– По!
– Тетя!
Радость узнавания рано или поздно угасала. Главное было – этот момент не пропустить. Катя зорко следила за процессом, чтобы вовремя пресечь вандализм, – когда Илоночке надоедало рассматривать репродукции, она без промедления переходила к изучению свойств бумаги, на которой они были напечатаны. Так том, посвященный Третьяковке, лишился двух листов. Третий лист удалось спасти (только пришлось его утюгом разглаживать).
Дима говорил, что Катя мается ерундой. Что Илоночке ничего этого пока не нужно – ни Монтессори, ни классической музыки, ни живописи. Что все это – глупые новомодные фишки, придуманные для выкачивания денег из заполошенных мамочек.
Катю его скептицизм не трогал. Даже хорошо, что он не вникает в тонкости раннего развития. Не мужское дело. Она сама справится. А мужчине подобает быть без затей – простым, бесхитростным и надежным. Как Дима.
Аппетит пропал напрочь. И пусть Ксюха утверждала, что это эффект плацебо, – факт оставался фактом: Вероника могла сутками почти ничего не есть. И наконец-то стали видны ребра, – точь-в-точь как на картинках в группе «Худее, еще худее». Аллилуйя!..
