– Я слышал об этом, пане Стасю. И вы, как и многие, полагаете, что мы ворвались в Могилёв, аки басурмане, сожгли половину города, вторую – дотла разграбили, насильничали и зверствовали, как самая дикая орда с Перекопа, и у всех у нас руки по локоть в крови могилевских обывателей… Так?
– Но ведь Могилёв же был разорён после вашего набега?
Старый шляхтич помолчал минуту, а затем ответил:
– Есть такая наука, логика, рождённая гением Аристотеля – вы, полагаю, о ней слышали? Так вот, одна из логических ошибок звучит так: post hoc, ergo propter hoc.
– После того – значит, вследствие того. То есть вы хотите сказать…
– Да, именно так. Я хочу сказать, что мы, хоть и отаборились в Могилёве и взяли с него оброк – к его трагедии непричастны.
– Тогда, может быть, изложите, как всё было на самом деле?
Пан Веренич затянулся трубкой, выдохнул клуб ароматного дыма – и сказал:
– Это история запутанная. И не всё в ней – достоверная правда, коей я лично был свидетелем. Готовы вы слушать, пане Стасю, понимая, что рассказ мой порой коснется области предположений?
– Готов, пане Славомиру.
– Хорошо. Подошли мы к Могилёву за два дня до Введения во храм Пресвятой Богородицы – полагая, что придется немало потрудиться и немало пороха сжечь, чтобы войти в его ворота. Но молва, летевшая вперёд нас, сделала своё дело – могилёвская чернь, средь которой пожаром разнеслись слухи о нашем слуцком изъятии оброка у богатых купцов, знатных шляхтичей и ростовщиков – открыла нам городские ворота. Напрасно магистрат и рядные городские пытались убедить городовую хоругвь занять стены детинца и отбиваться от нас огнём – слободы, иль, верней, посады, как на московский манер называют там ремесленные селища при стенах, как один встали на сторону казаков Наливайки, и прежде всего – мастеровая жидовская чернь. Могилёв – город хоть и жидовский, но не столь торговый, сколь ремесленный, посады – гончарные, кузнечные, шорницкие, ткацкие – занимают, почитай, три четверти места, детинец оберегал своими стенами лишь ратушу да десятка три домов местного нобилитета – и мы вошли туда, пренебрегши городской хоругвью. Какая, впрочем, быстро разбежалась по домам – и пришлось магистрату в полном составе встречать Наливайку на площади при ратуше.
Оброк на город мы наложили щадящий – по копе грошей литовских с каждой лавки и особо – с каждого купеческого дома, по десять коп грошей с усадьбы в городских стенах и по пяти грошей доброй монетой с одного хозяина – за каждого наёмного работника, работающего на него. С посадских, городской голоты и наёмных мы не взяли ни обола – Наливайка решил утвердить молву, которая о нём уже шла, как о защитнике сирых и убогих. Опрочь того, с города была объявлена контрибуция в сто пудов пороха и десять пудов свинца, сто пищалей немецкой или шведской работы и сто сабель доброй стали.
Но в Могилёв мы прибыли не для того, чтобы одуваниться – цель у нас была совсем иная. Но о том – после, пока же хочу я разъяснить неправду о могилёвском разорении казаками.
Когда через две недели мы покидали город – все дома в нём пребывали в первобытном состоянии, все обыватели были живы-здоровы, лишь нобилитет и купечество да городские арсеналы утратили часть своего маёнтка. Я вам отвечаю, пане Стасю, всем святым, что у меня есть, памятью моей покойной жены и сына, павшего при Кирхгольме – мы не чинили могилёвским обывателям зла. Разве что какой казак, уходя, утащил с собой рядно или попону, ну, может кто стянул окорок из погреба иль бочонок пива из подклети – но сие дело житейское. Кровавого ужаса, о коем разнеслась позже весть – мы не затевали. Клянусь вам, пане Стасю…
– Но ведь этот ужас был? – в словах пана Станислава слышалось сомнение.
