Летом же он цвел, как некрасивая женщина в минуты любви и нежности: странный, неловкий, засаженный криво, искромсанный с боков, заросший крапивой, травой, обведенный покосившимся забором, но пахнущий, цветущий, плодоносящий.
Росли вишневые деревья – гнутые, кривые с маленькими красно-коричневыми вишенками. В вишенках жили червяки и оставляли после своего ухода черные ранки.
Червяки жили и в яблоках.
Яблони были высажены далеко за баней. Первые ряды: светло-серые стволы яблонь с круглоголовой кроной, за ними – кудрявые; пыльные яблони паслись за оградой забора, как дикие кони. Туда, вглубь, идти было нельзя. Под дикими яблонями жили две птицы, похожие на ворон, но не вороны: одна с белым клювом, ходила, подгибая ноги, и переворачивала яблоки с румяного бока на гнилой, а другая сидела на ветке и смотрела ночами на Аню.
А за старыми яблонями начинался ведьминский лес – сухой, сломанный, переплетенный, и никто там не жил, даже ветер. А за ведьминским лесом – сад с молодильными яблоками. И если пройти через вороний пост, лабиринт ветвей ведьминского леса, через сон, мор, то можно в этом саду сорвать яблоко, все внутри золотое, и золотая слеза закруглится и покатится с надкуса по губам.
Но все такие походы – ночью, во сне; а днем все пряталось. Яблони стояли широкие, как крестьянские бабы, и Аня делила яблоки на летние и осенние. Летние – округлые, широкие, бело-зеленые, под скользкой кожицей мякоть в тонких сероватых трещинках. Мама называла их папировками, но Ане слышалось пахучее, сделанное как будто из тонкой серой бумаги слово «папироски».
Еще зрели яблоки – сизые, с восковым налетом, темно-красные, под их кожицей текла бледно-красная кровь. Звались они звездочками.
Из летних яблок варили варенье, как и из смородины и малины. Смородина – черная, белая, красная – висела на кустах стеклянными шариками.
Малина – абрикосовая, пурпурная, бордовая, в белых усиках, мерещилась Ане невиданным насекомым, и страшно было глотать, и сладко.
Вдали от всех рос крыжовник. Он был кислым, несмотря на сходство с виноградом. Ягоды зеленого крыжовника казались Ане воздушными шариками с полосками, а розово-красные – головками птиц с крошечными клювиками.
Цветы росли отдельно, словно разбрызганная на ковре краска – золотая, синяя, пурпурная. В цветах жили мухи.
И хотя сад был окружен забором, он куда-то уходил прочь своими ветвями, травой, стелился дальше, сплетался с другим близким ему миром, и границы между ними были зыбки.
В саду стояла баня и текла узкая и мелкая река. Вдоль нее нависали волосами плакучие ивы. На деревянный мосток изредка выпрыгивала лягушка – малахитовая шкатулка с выпуклыми янтарно-черными глазами. Она сидела среди травы и горестно урчала. На этом мостке мама мыла посуду, а Аня вытирала ее синим полотенцем с красным вышитым яблоком.
Из какого дерева была выстроена баня, из березы или сосны, никто уже не помнил. Вокруг бани росли лопухи с подорожниками – влажные бутылочно-зеленые утром и темно-синие вечером.
Мама прикладывала подорожник к царапине.
– Не плачь, не плачь, давай я подую на ножку, – и приговаривала что-то, дышала теплом на ранку, а подорожник холодный, гладкий.
Тихий ветер стоит над деревьями, листья движутся вверх-вниз, и кажется, что они осыпаются на землю, но они все целы.
Такая была радость, чистая, в том месяце – красные яблоки, желтые яблоки и зеленые горькие несозревшие сливы, их срывали и бросали на землю. И варенье.
Так закончилось воскресенье. Вечером мама уехала в город.
Аня плакала.
– Приеду, ты проснуться не успеешь.
Утром мама не приехала. Аня тосковала, сидела на крыльце до обеда и обеденный сон прогоняла от себя, но все-таки заснула вместе с бабушкой. Во сне кто-то открывал и закрывал калитку, но не входил. Когда Аня проснулась, мама с бабушкой в саду обрывали малину.
– Я его не пущу, если приедет, – повторяла бабушка, и обе они трясли малину, как врага.
На столе под яблоней стояли эмалированные тазы с лоснящимися ягодами. Варенье из них варили на много зим. Варили с утра и до вечера. Ягоды с сахаром кипятили в тазах, и долго оставался запах, оседавший пылью на листы смородины, малины.
Банки с вареньем, ярко-пурпурным, сахарно-коричневым, уносили в дом, завернув в полотенца, как новорожденных, ставили в погреб, свежее варенье почему-то бабушка берегла, запрещала есть сразу. И там, внутри стеклянного заточения, оно темнело много зим, наливалось кровью, старело, пахло вином, и когда наконец его открывали, слой белого снега плесени с синими цветами застилал его мармеладное нутро. Аня просовывала палец через этот пенистый снег и выковыривала кусочек.
– Как ты долго спала, – мама улыбалась Ане, но Аня чувствовала, что под ее улыбкой пряталось что-то холодное и темное.
Они с бабушкой в белых платках, у мамы – смуглая открытая спина, двигались лопатки.
У Ани болела голова, казалось, что волосы слишком туго стянуты в косы, но они были распущены.
