– Дай я повяжу тебе платочек, – просила мама, но платок не повязывала, продолжала бросать ягоды в бидоны, в них уже не оставалось места, а ягоды все тукали и тукали. Ане казалось, что они превратились в птиц и стучат клювами по дну. Она прижалась к маме.
– Не могу на тебя смотреть, – говорила бабушка.
– Не смотри, – повторяла мама, отталкивая Аню.
– Ребенка покорми, ты же мать.
– Ничего не говори, ничего не говори, уйди, уйди, – мама встала, задела бидон, ягоды рассыпались по траве.
– Анечка, пойдем в дом, пойдем, моя хорошая, – бабушка заглядывала в лицо, от нее неприятно пахло чем-то кислым. Аня отворачивалась.
– Просто уйди, – повторяла мама.
– Мой дом, – возмущалась бабушка, – мой дом, не пущу его.
Она ушла, они остались вдвоем – Аня и мама.
Аня клала малину в рот, ей казалось, что в рот заползают гусеницы, мохнатые, кислые. Она тут же выплевывала ягоды на землю.
Мама перешла с малины на вишню. Стоит, спрятавшись в тени.
– Мама, ты где?
Выходит.
– Мама, ты плачешь?
– Нет.
Аня трогает глаза. Мокрые ресницы. Плакала.
Мама чистит вишню окровавленными пальцами. Косточки в бидон, раздавленную вишню в таз. Обычно, когда Аня брала из тазика очищенную вишенку, мама говорила: эту нельзя, бери вот ту с косточкой, только косточку выплевывай. А сейчас не говорила ничего.
Можно было все. Можно было встать и уйти, мама не заметит, можно было есть и с косточкой и без. Можно было, но ничего не хотелось.
Хотелось спать, ломило тело, как будто солнце пролезало внутрь через маленькие трещинки в коже и жарило кровь. А все другое – то, что снаружи, – было холодным: трава, ведро, даже платье.
– Иди в дом.
Но Аня не шла, перебирала ягоды, как мягкие цветные бусины, и пальцы окрашивались фиолетово-синей краской, не смывавшейся мылом, и пахли потом во сне чем-то кислым и розовым.
Аня все хотела спросить маму, кого не пустит бабушка, но боялась спросить, потому что знала кого. И с ужасом ждала, когда этот кто-то приедет.
Он приехал вечером, когда солнце было уже красное. Мама не пошла его встречать. Машина урчала. Он долго не выходил. Аня обрадовалась, хотела выбежать, но мама не двинулась, и Аня осталась с мамой.
– Я привез продукты, – сказал папа.
Аня, не выдержав, побежала к нему, а мама осталась около тазов и бидонов, опустив голову. Аня остановилась на середине пути, и никто из них не позвал ее. Аня вспомнила, что у нее болит горло, спина, и заплакала. Отец подошел и взял на руки. Его рубашка пахла молоком и чем-то сладким. И был он другой, и пах по-другому.
– Тебя бабушка не пустит, – шепнула Аня.
– Пустит, пустит, – растерянно повторял он, но в дом не пошел, а вернулся в сад.
Мама в белом платке – он один проступал белым через темноту – чистила купленную у соседа рыбу. Рыба, еще живая, билась в ведре, серебряная, резная, и мама счищала чешуйки, блестевшие на помосте, в ночи, в сумерках. Удары ножа, чешуя, как сбруя.
Комары летят, гудят, плачут.
– Иди спать, – говорит мама.
Но Аня не уходит, сидит, дрожит.
– Ты горячая? – мама кладет руку на лоб, рука холодная, пахнет жестяным ведром. Убрала, и снова жарко, но запах остался тенью на лбу.
За спиной ходит он. Он ходит туда-сюда. Хочется обернуться, но нельзя. Что-то страшное. Пусть скажет, чтобы не было страшно. И обернуться хочется. Ну пусть он скажет, засмеется. Летит чешуя, скользкая, серебряная, тонкими щепками.
Рыба живая, бьется в ведре, елозит по дну. Страшно открывает рот, глотает последний воздух. Скоро умрет. Чувствует реку, чувствует, что может уплыть.
– Она хочет в реку?
– Кто?
– Рыба. Ты ее сейчас убьешь?
– Кого?
– Рыбу.
Голоса такие живые, бьются, как рыба о ведро, река то движется, то замирает, и каждый всплеск, как шлепок. Поднимается тихая волна, рыба открывает рот, и он там, стоит и, может быть, сейчас уйдет. Пусть уйдет. Бабушка все равно прогонит. Пусть уйдет. И мама перестанет плакать.
– Зачем ты приехал? – спрашивает мама. – Зачем ты приехал?
Он что-то говорит, но не так, как всегда, а мама дрожит, у нее стучат зубы. И у Ани стучат.
– Зачем ты приехал? Зачем ты врешь?
О чем он врет? Мама отодвигается от них спиной, чешуя летит, вот она на коленке – сырая, слюдяная.
Отец курит сигарету.
– Иди, – говорит мать, – иди в дом.
Аня встает и идет.
– Я посвечу фонариком, – говорит отец. Ане хочется обнять его коленку, но она не обнимает, проходит мимо. Деревья легли ничком на землю, затанцевали. Ноги дрожат, Аня не знает, куда наступить, чтобы не в темное. Но отец догоняет, его огромная тень доводит ее до крапивы: беги.
Отец уже выключил фонарик и снова спустился к маме. Аня не может пройти через изумрудную хищную крапиву, возвращается к бане, садится на лавочку.
– Я ненавижу тебя. Меня тошнит от тебя, – говорит мама.
Аня чувствует, как ветви вишни качаются, пахнет рекой, кислыми листами, острой махоркой. И страшная птица ждет знамения, чтобы вылететь из своего логова и клюнуть прямо в сердце.
– Я приезжала, а ты не ночевал дома.
– Ночевал.
– Не ночевал. Я оставляла книгу под подушкой. Ты ее не вынул. Ты не спал в кровати.
– Я спал.
– Нет. Я приехала специально. Холодильник пустой.
– Я не ел дома.
– Ты не жил дома.
