Второе, более позднее воспоминание связано с бабушкиным домом в Русских Дубровках. На улице зима, снега по колено, вьюга, темень сгустками. А в доме светло, печь натоплена, корова подоена. Я возле печки, мама, раскинув руки, уговаривает меня сделать шаг. Нас разделяют широкие цветные волны половика: синие, серые, розовые. Мамин голос откуда-то из выси повторяет мое имя. Мне всего лишь нужно наступить на серое, потом на синее, наконец на розовое, чтобы преодолеть разделяющую нас волнующуюся бездну. Первый шаг – единовременное преодоление двух сил – невесомости и притяжения земли, движение не вперед, а как будто вверх. Пол твердый, прочный. Тело мягкое, непослушное. Оно существует отдельно, а моя взволнованная душа отдельно, просится к маме и зовет за собой нерасторопное тело, и тело отзывается на зов любви. Я делаю шаг.
Мама сомневалась: ты не можешь этого помнить, но я нашла фотографию в семейном альбоме: белый остов печки, черно-белый половик, пластмассовый Дед Мороз, опрокинутый набок, и я стою на земле и как будто в невесомости – в каком-то пространстве между шагом и незнанием, как его сделать.
Прошлое выцвело, потеряло цвет, но не исчезло, сохранилось на пленке пойманным вспышкой призраком. Многое другое, что осталось за кадром, забылось навсегда. Но где-то они живут, в каком-то сокровенном пространстве, исчезнувшие воспоминания, и, может быть, кто-то видит их продленные тени и думает, что это сны.
До революции мамина деревня Русские Дубровки, куда мы приезжали на каникулы, была владельческим селом с деревянной церковью Космы и Дамиана, с ветряными и водяными мельницами. Церковь на холме, а под холмом, в низине, лежал отдельным царством-государством наш маленький сад, осколок большого колхозного яблоневого сада, замершего во время войны. После войны сад так и не вырубили, оставили мертвецом посреди живых.
Наш маленький сад имел официальные границы и заканчивался узкой мелкой речкой Жолобовкой, высохшей до ручья. А за маленькой речушкой мы имели свое сокровенное место: маленькую пустошь – обмелевшее русло реки, укрытое от посторонних глаз погибшими во время войны деревьями. Мы перенесли туда сломанные стулья, смастерили из досок и камней лавочки и стол, перевели на постоянное место жительства кукол – в общем, обустроили наш быт, как могли. Иногда мы воображали, что живем на корабле, севшем на вечную мель. Река ушла навсегда, подняв подол, не оглядываясь на опустевшие берега, собрав всю воду до капли. А иногда нам казалось, что мы расположились на кладбище реки и деревьев. Но мы играли, варили суп и кашу из тины и даже компот и мирно баюкали наших кукол.
Иногда как будто из ниоткуда слышался шум бегущей реки, шелест листвы. Как будто бы река и деревья говорили из своего небытия: мы вас слышим, видим, мы тоже были живы, помните о нас.
Летом мы оставались в деревне на весь июль. В августе мы уже загорали на море: длинные песчаные пляжи, море – сине-розовое вечером, утром – голубой платок, по краю вышитый взбитой белочной пеной. Ночная набережная в огнях. Огни то растягивались полосой, то округлялись в разноцветные одуванчики – желтые, белые; язычки взлетали от ветра, разлетались, приземлялись на ресницы, гасли.
Море мерцало где-то в будущем, а в настоящем родители кричали через закрывающееся окно машины: приедем через неделю – и еще что-то бодрое, пока мы смотрели сквозь слезы, как машина жуком влезает на горку, набирает скорость и исчезает в дорожной пыли.
Дедушка, чувствительный к нашим слезам, командовал собираться в поселок за мороженым. Мы ехали очень быстро. Дед по натуре гонщик, а машина у него была самая простая и медленная – «Москвич» неизвестного года выпуска, и никогда он не ездил на других машинах – красивых, быстрых, легких. Мы пили лимонад и ели мороженое в стеклянном кафе рядом с дорогой, заплаканные, но уже успокоенные.
– Это какая машина? – спрашивали мы дедушку о проезжающих машинах.
– Да какие здесь машины, «Жигули» да «Москвичи».
Он смотрел на нас через перекрывающую строгость жалость:
– А чего плакали? Как будто их здесь обижает кто.
Дедушка тоже пил лимонад, пил и фыркал. Сколько газа напустили. Лимонад был как будто хрустальный на звук, желто-солнечный.
Лимонадные пузырьки приземлялись стеклянными шариками и где-то в темноте желудка лопались, как маленькие бомбочки, быстро-быстро, и даже ноги отзывались дрожью на этот маленький салют.
Почти каждое утро на дедушкином «Москвиче» мы ездили на большую речку. Дед ловил рыбу, а мы купались в соседнем мелководном пруду. Вместо круга у нас была запаска. Мы с Наташей играли в кораблекрушение, в наших фантазиях запаска превращалась в плот, составленный из обломков корабля. Мы плавали так по очереди, кто-то лежал, а кто-то толкал «плот с бездыханным телом» к берегу.
Когда выходили из воды, то в изнеможении падали на песок. И снова бежали в пруд за воображаемой рыбой и выносили ее из воды за невидимый хвост.
