До сих пор помню – зеленую блузку с желто-черными разводами, желтую юбку с черными цветами по подолу, платье, еще одно платье, пиджак с блестящими пуговицами. Потом, после ее смерти, все это так и осталось висеть в шкафу – многоцветной безумной болью.
Я долго помнила наизусть номер ее телефона, шесть цифр. Иногда набирала и слушала гудки, зная, что никто не ответит, но мне казалось – так идет какая-то связь, я звоню ей туда, где она сейчас, и она слышит, но не может подойти.
Через месяц мы отключили телефон. Через полгода в ее квартиру переехала моя сестра.
Ее зимнее пальто я запомнила серым, но оно не было серым. Это потом оно снилось таким. А тогда? Была серая шуба, козликовая, какое-то коричневое пальто с воротником, плащ.
В конце зимы, когда ее выписывали из больницы, она позвонила мне и попросила привезти пальто. Я собиралась больше часа. Пальто привезла моя тетя. Так оно и осталось – незажившим воспоминанием.
В последний месяц ее жизни мы не разговаривали. Она избегала нас, злилась, когда мы звонили, допускала в квартиру только маму с тетей. За две недели до ее смерти приехали к ней в гости, мама сказала: надо успеть попрощаться. Она лежала на кровати, голова ее была обвязана платком, в шкафу на полке с любовными романами лежал черный парик. Она уже его не надевала. Все было чисто, стерильно, страшно, темно. Мы смотрели в тишине телевизор.
В автобусе меня колотило, колотило и ночью. Хотелось ей позвонить, но я не позвонила.
За неделю до смерти она пришла в мой сон – здоровая, кудрявая, счастливая, в темно-сером пальто с меховым воротником. Я сидела на лекции в университетской аудитории, и преподаватель, интимно склонившись надо мной, сказал: пришла твоя тетя, хочет тебя увидеть. Она стояла у окна, улыбалась.
– Ты выздоровела? – спросила я ее.
– Я пришла попрощаться.
Она говорила громко, радостно. Я гладила ее по колкой шерстяной ткани, по волосам, лицу, целовала рукава ее пальто, и говорила, говорила, как люблю ее, просила прощение за не привезенное пальто, за последний приезд, за то, что не поздравила ее с днем рождения, потому что не знала, что сказать. Она тоже обнимала и гладила меня, и я понимала – она любит меня, и как не важно все, за что я прошу прощения.
Я целовала, плакала, не отпускала, мама будила меня, а я все плакала, плакала.
Умерла она через неделю, одна. Помылась, положила на кровать деньги, иконку, листок с переписанной молитвой. Она не успела одеться, не успела лечь на кровать.
Отпевали ее в деревенской церкви, очень холодной и темной. Мы держали свечи и слышали, как воск капает на бумагу. Было так тихо, совсем-совсем тихо. Священник, большой, черноволосый, с пунцовыми губами, громким шепотом делал внушения маленьким, худым, как девочки, старухам, когда они забывались и пели не то, что следовало по правилам.
На деревенское кладбище привезли гроб в грузовике. Земля за долгую зиму срослась со льдом. А на следующий день вышло солнце, оно пекло дня два и полностью растопило снег.
Вербное воскресенье пришлось на двадцатый день Алиной смерти. После службы мы принесли домой вербу. Цветки на ветках были похожи на оледеневшие капли воды, внутри которых едва просвечивали продолговатые сердечки.
Во сне я часто стою у спуска с горы. Вижу одно и то же – дорогу, крыльцо дома, надо всем – небо. Иногда идет снег, иногда день бесснежный. Я жду – голубое или розовое. Но Алька, счастливая, румяная, спускается в сером пальто и меховой шапке. И я не знаю, почему так.
Тетя Таня стремительно толстела. На ее огромном животе круглой лифтовой кнопкой торчал пупок. Ее дочь Наташа поделилась со мной секретом: в животе моя сестренка, скоро ее оттуда достанут и мы сможем все вместе играть. С ужасом я смотрела на растущий день ото дня живот и представляла, как в его темнице томится пленницей маленькая девочка. И как в особенный день нажмут на кнопку пупка, живот раскроется, и оттуда выскочит немедленно желающая присоединиться к нашим играм живая веселая девочка. Но вместо девочки из живота выскочил мальчик.
– Пусть мальчик, но где-то же есть еще девочка? – спрашивала я родителей.
– Нет никакой девочки. Только мальчик.
– А как с ним играть?
– С ним нельзя еще играть, он умеет только лежать и плакать.
Мы всей толпой встречали его в роддоме. Февраль, мокрый снег вперемежку с ветрами. Все в шубах и шапках обступили тетю Таню и белый сверток в ее руках. Я все еще жду чуда появления девочки, но папа поднимает меня на руки: вот, посмотри. Я вижу большое белое одеяло, опоясанное красной лентой, и из него, словно из иллюминатора, выглядывало крошечное красное лицо.
Прошло еще немного времени, и мы приехали к тете в гости. Радостная Наташа выбежала нас встречать и скорее повела хвастаться братом. В кроватке улюлюкал частично высвободившийся из пеленки благодушный младенец, совершенно курносый, круглый, лысый. Его передавали с рук на руки. Казалось, он был всем рад, болтал ручками и ножками и успел за наше короткое пребывание написать и на меня, и на маму младенческой молочной мочой.
