Соседский дом по правую сторону от нашего нес печать постоянного несчастья. Первый его хозяин, Пехота, был всегда пьян. Почему-то он казался мне солдатом, запоздало вернувшимся с войны, хотя Пехота был значительно моложе дедушки, и когда шла война, его на этом свете еще не было. Пока он добирался до дома, год за годом, городами да селами, сменив гимнастерку на обычный пиджак, погибли все его родные или забыли о нем. Тайна его прозвища раскрылась позже. Выяснилось, что Пехота служил в молодости в пехотных войсках, отчего в пик алкогольного опьянения кричал дурным голосом: Равняйсь! Кругом! Направо!» – и сам же исполнял свои команды. Руки и ноги в его нескладном теле держались как будто на шарнирах.
Родом он был из Чувашской области, сидел в тюрьме за кражу и был изгнан из своей деревни с позором. Так он дошел до нашей деревни. Как будто и правда пешком. Устроился работать в колхоз и даже приобрел телевизор, и мы с сестрами ходили к нему смотреть «Детей капитана Гранта». Его чаще всего не было дома, но входная дверь была всегда открыта. Заходили к нему, не снимая обуви, диван был грязным, и мы рассаживались на полу на постеленных клеенках.
Он был к нам добр, искал в своих закромах то конфетку, то сушку – Петькиных внучаток угостить, и, конечно же, не находил, жаловался на свою горькую жизнь, плакал, называл нас другими именами и кричал сам себе: «Равняйсь, направо!»
Под эти крики мы тихо покидали его жилище.
Вскоре Бог ему отдал последнюю команду. Он умер, угорев в своем доме. Его родственники забрали гроб на родину, чтобы он там в родной земле вечно нес свою службу, как и положено солдату.
Год спустя его дом, так и не оправившийся от пожара, заняли Силины: муж и жена, доярка и тракторист с двумя детьми. Силины – маленькие, худые, с темными лицами – страшно пили. Дом их славился особой запущенностью. Говорили, что у них вместо пола земля и дети спят на земле, не имея ни подушек, ни одеял.
Зимой и летом старшие Силины ходили в резиновых сапогах на босу ногу. Дети бродили во дворе с утра до ночи. Грязные и голодные. Бабушка их подкармливала. Мальчик был ровесником моего брата Сережки, а Люде – крошечной девочке, словно из сказки, – кажется, не было и двух лет.
Мы играли с ней, как с живой куклой, купали в колодезной воде, наряжали в сшитые для моей большой куклы платья, они ей все были по росту, возили в коляске. Она не сопротивлялась, не плакала, не болела, была всему покорна, в отличие от брата, бунтовавшего по любому поводу, знавшего все ругательства и учившего им нашего Сережку, с которым они ссорились и мирились бесконечное количество раз. Дети росли, а их родители пили, становясь все меньше, все худее, все темнее лицом, день за днем растворяясь, и исчезли бы вконец, если бы их не закодировал приезжий врач, направленный искоренять в деревнях пьянство.
Сын Силиных покончил с собой в восемнадцать лет. Привезли его в деревню в закрытом гробу. Говорили, что в армии над ним надругались, а потом убили, и лежит он под запаянной крышкой гроба синий от побоев. Его похоронили на деревенском кладбище, в окружении берез. Где-то старшие Силины нашли деньги на черный гранитный памятник, и с него их сын, молодой, веселый, смотрит уже лет десять в даль светлую, куда его не позвали, а вороны и сороки с дальнего поля прилетают к нему на помин за пряниками и конфетами.
Отец Силин после смерти сына снова тяжко запил и умер, а Силина-мать вышла замуж и переехала в новый дом в конце деревни.
Людка же выросла в большую крупную девушку, уехала в Москву и там вышла замуж.
Их тоже было четверо: мама, папа и дети-погодки, мальчик и девочка. Они приехали в нашу деревню из Гомеля и заняли самый большой дом.
– В Гомеле мы жили очень хорошо, – рассказывала девочка, а здесь в деревне им не нравилось. В доме не было ванной, ни горячей, ни холодной воды, и на баню набирали воду из речки, а для питья и на мытье посуды – из колодца. – Здесь нет ни кинотеатров, ни магазинов, ни кафе с мороженым, – жаловалась девочка.
Мы были ровесницы. Она была красивая, голубоглазая, с распущенными длинными волосами. Младший брат был похож на нее, и под его глазами лежали такие же длинные тени от ресниц. Мы сидели то на крыльце, то на лавочке, то под черемухой, бабушка не разрешала заходить в дом, играли в карты, дочки-матери, магазин, я угощала их дедушкиной рыбой и черным хлебом с пахучим подсолнечным маслом, всем, что любила сама, и девочка, что бы мы ни делали, рассказывала всегда одно и то же – как хорошо они жили раньше и как плохо сейчас. Девочка повсюду носила с собой резинового младенца в распашонке и носочках. Мне он очень нравился, хотелось его нянчить. Я донимала маму: купи мне такого же.
– Хорошо, – не выдержала мама, – спроси только, где эту куклу можно купить.
– А здесь такие не продаются, – ответила девочка. – Это немецкая кукла, папа из заграницы привез.
Следующим летом они навсегда уехали из деревни.
