По левую сторону от нашего дома жили соседи-неприятели, делившие с бабушкой землю за домом. Бабушка враждовала и с дедом, и с бабкой, не любила их детей и внуков. Особенно продолговатого, как эллипс, Эдика, высокомерного юношу пятнадцати лет. Он и его простоватый друг Толик претендовали на роль ухажеров. Вернее, в невесты годилась лишь моя старшая сестра Таня. Наташа не подходила по возрасту, и Эдик не обращал на нее мужского внимания. Наташа же изо всех сил стремилась его очаровать. Подстрекаемая этим чувством, Наташа отправилась вместе с Эдиком и Таней за яблоками в школьный сад, в чудесной юбке с золотыми грушами на черном фоне, по низу в три яруса слои кружев. Тетя Таня сшила такую же и мне. Перелезая через высокий забор, она зацепилась кружевом о гвоздь, юбка разорвалась, и кружево на подоле оторвалось как-то криво, безвозвратно, так, что его нельзя было пришить обратно. Наташа рыдала громко, отруганная родителями за поездку и юбку, а я сидела напротив и довольно поправляла кружева на целенькой своей.
Эдик и Толя каждый вечер лениво заходили на наш двор. Бабушка ругалась: «Чего им надо, чего ходят?»
Эдик и Толик были наполнены дурной силой. Они постоянно что-нибудь ломали. Однажды от нечего делать оторвали голову у моей любимой куклы, отнимая ее друг у друга. Голову прикрепили обратно, но кукла окривела, не качала больше головой и была отмечена печатью вечного инвалидства.
Как-то мы разбились на группы, устроив соревнования по обливанию водой. Таня и Наташа в одной команде, Эдик с Толиком в другой. Мы с Сережкой были не в счет, но помогали, как могли. Сережка методично черпал маленькой кружкой ледяную воду из ведра и прикладывал кружку к филейной части то Эдика, то Толи. Кто-то из них окатил Сережку с головой ледяной водой из ведра. На Сережкин плач прибежали Алька с бабушкой и положили конец их визитам навсегда.
Однажды в деревню приехали наши дальние-дальние родственники из Улан-Удэ. Остановились они у дедушкиной тетки Мани, а к нам приходил играть с утра пораньше их девятилетний сын и ждал на качелях у дома, когда мы проснемся.
Бабушка просила:
– Приходи попозже, спят еще.
– У во сколько прийти?
– В девять.
– У девять.
Он почему то прибавлял ко всем словам предлог «у».
В девять часов утра его впускали в дом. Бабушка каждый раз уговаривала его позавтракать с нами, но он отказывался и только нетерпеливо причитал: «У скоро доешьте? Пошли скорее гулять».
Он был длинный, нескладный, нелепый, с оттопыренными ушами.
Дедушка пытался его заинтересовать рыбалкой. Водил в сарай со своими рыбацкими драгоценностями – удочками, снастями, сетями, как на экскурсию. «Поехали порыбачим, рыбу тебя научу ловить, чего тебе с девчатами играть», – зазывал он его. Но мальчик к дедушкиным уговорам оставался равнодушен. «У сейчас еще поиграем и поедем потом у семь вечера».
Через две недели они уехали обратно в Улан-Удэ. Мы еще долго говорили друг другу: «Жди меня у шесть вечера или у восемь утра», пока это словоупотребление не перестало казаться нам смешным.
Обитала еще где-то неподалеку Машка Крашеная, получившая прозвище за неуемную любовь к макияжу, стыдливо приходившая к бабушке за водкой. Когда-то она жила в поселке Комсомольском, работала бухгалтером, но постепенно спилась и приехала в нашу деревню. Муж ее как-то вернулся с попойки, поскользнулся в сенях и не смог подняться, звал жену, а она лежала в комнате со сломанными ногами и не могла выйти на зов. К утру он замерз и умер.
А она жива и сейчас. Сидит на крыльце весной и летом в синем трико, поверх трико юбка, черный платок повязан до бровей, вся сама коричневая, уже не Машка Крашеная, а баба Маша. Лет ей немного, до шестидесяти, и настоящей бабкой она стала год назад, но зовут ее так давно. Вместе с ней живут две собаки, вечно голодные, облезлые, злые, несчастные – Герда и сын Герды без имени. Давно они оторвались от привязи и ходят, как каторжные, с обломком цепи на шее, ищут по всей деревне пропитания.
Когда приезжает моя тетя Таня, то подкармливает и собак, и бабу Машу. Та без благодарности и радости принимает свою тарелку супа. Собаки же дерутся за еду между собой. Герда рычит на сына, он меньше ее ростом, пегий, с короткими кривыми ногами. Одно ухо разорвано. Она – помесь дворняжки и овчарки, серо-черная, с желтыми глазами. Цепи их при столкновении гремят.
Она была старой девой, всегда в платке по самые глаза и со вставной челюстью, которую в гостях зачем-то вынимала и клала на стол. Маня, так называли ее и маленькие и взрослые, приходилась дедушке теткой. Маленькая, худая, с худыми ногами, востроглазая и любопытная, она жила от нас в другом конце деревни, в доме за маленькой речкой.
Она ходила с клюкой, но клюка была нужна ей как средство самообороны от мальчишек и собак. Рано утром приходила к бабушке за молоком и сплетнями и сидела до обеда, обводя наш быт любопытным и недобрым глазом. «А чего это Надька, Танька не приезжали?» – спрашивала она с любопытством у бабушки. Или высказывала замечания о нашем плохом воспитании и поведении.
