Он лет до пяти был круглым, смешным, с ямочками на щеках, похожим на маленького Евгения Леонова. Ел с большим аппетитом все подряд: кашу, картошку, котлеты, – и ни от чего не отказывался. Мы с Наташей приспособили его для своих игр, предлагая изобилие ролей – щенка, котенка, зайчонка, нашего сына. Носили его по квартире в хозяйственной сумке, катали в детской коляске, в основном он все сносил безропотно, но иногда сопротивлялся, плакал, родители нас ругали. Мы обижались на него – зачем жалуешься? Не будем с тобой играть. Мы сердились на него и по другим незначительным поводам. Когда мы строили шалаш из одеяла, он первым вползал в наше убежище и занимал всю середину, так что нам приходилось ютиться по углам; наивно раскрывал наше местонахождение в прятках, наши тайники и секреты, ходил за нами следом, а мы хотели играть одни, без него.
Летом, когда мы жили в деревне с одной тетей Таней, в обеденные часы его укладывали спать на большом диване. Наташу или меня просили полежать рядом. Я смотрела на его спящее нежное лицо с полуоткрытым ртом и длинными ресницами, под майкой поднимался и опускался с каждым вдохом и выдохом беззащитный животик, круглый, словно щенячье брюшко. Я смотрела так на него, когда ему не было и года и когда исполнился год, а потом два, три, четыре. Сережка уже гонялся за мной с железной машинкой в руках, чтобы ударить по колену, а я хотела в ответ ударить его по «жопе». Меня ругали, потому что я была уже большая, а он маленький, и тогда я с ненавистью и обидой смотрела на его круглое вспотевшее от игр лицо. Но когда он засыпал, потерянное в меж доусобицах дня бесконечное чувство любви возвращалось снова. Он спал – такой маленький на большом диване, совсем один, и тихо, почти бесшумно дышал.
На ночь тетя Таня рассказывала по его требованию монотонным, лишенным интонаций голосом, всегда одну и ту же сказку – «Крошечка Хаврошечка». Мы все знали ее наизусть. Когда тетя Таня пропускала отдельные эпизоды или даже слова, Сережка тут же дополнял. Что ему нравилось в этой страшной сказке об убитой корове? Была корова: мясо, кровь и кости, а стала дерево, весной убранное цветами, летом усыпанное яблоками. «Залезь ко мне в одно ушко», – бубнила тетя Таня. «…а в другое вылезь», – продолжал Сережка. «Спи, глазок, спи, другой», – на пятом кругу повторяла тетя Таня, и Сережка засыпал.
Ночью, когда дедушка возвращался с рыбалки и его машина освещала потолок бередящими душу светлыми полосами, Сережа просыпался, свеженький, будто и не спал, подбегал к окну: «Деда, деда, деда». Они любили друг друга.
Однажды дедушка вернулся с рыбалки выпивший, долго тихо сидел в соседней комнате, а потом запел песню о лучине, погасшей навсегда, как жизнь. Сережа вышел к нему. Лучина – пел дедушка, и Сережка, умевший едва говорить, тянул последнюю букву каждого слова. Это было не пение, а вой – старого пса и щенка. Большого человека и маленького.
В школьные годы Сережка, тихий скромный мальчик, приезжал к нам на осенние и весенние каникулы. Утром родители уходили на работу, сестра в университет, и мы оставались одни. Я ему жарила яичницу, он съедал только половину, и ту с неохотой, безвозвратно утратив свой знаменитый аппетит. Потом лежал на маленьком диванчике в моей комнате и читал книги. Особенно любил серию о Незнайке и «Денискины рассказы». В обед мы смотрели фильмы, шедшие в двенадцать часов по будням по Первому каналу, а потом шли на горку напротив нашего дома. Сережка катался на санках, я на ледянке. После улицы у него были красные, как яблоки, щеки. Возвращались домой в белых крошках снега с головы до ног и долго в подъезде счищали друг с друга оледенелый снег.
Он приезжал к нам в гости, когда ему было и двенадцать, и тринадцать. Мы опять смотрели какие-то программы, о чем-то разговаривали, пили чай. Моя сестра была его крестной.
А потом перестал приезжать, мы стали отдаляться, стесняться друг друга, забывать, расходиться.
Когда умерла наша тетя Алька, мне было двадцать, а Сереже шестнадцать. Он рыдал у гроба, худой высокий подросток, какой-то совершенно чужой и незнакомый. После похорон мы с Сережкой мыли посуду, ни о чем между собой не разговаривая. Но я чувствовала его близко-близко. Холодная вода из колодца и неубывающая гора тарелок. Я до сих помню его красные от холодной воды руки и заплаканные глаза.
Он умер, когда ему исполнилось девятнадцать, в страшном безнадежном сыром зимнем феврале, в котором когда-то и родился. Может быть, ему думалось, что если он залезет в одно ушко, то вылезет из другого в другом месте. И он попробовал.
После смерти он снился мне, в белом костюме. Я не была на его похоронах и не видела его в гробу и никогда не видела этот костюм. Но его, мне рассказали позже, похоронили именно в таком.
Однажды в годовщину его смерти я встретила около метро женщину. Она продавала сделанные вручную игрушки. Среди них был щенок, сшитый из диванной ткани, круглые глаза бусинами и красная полоска языка. Вместо носа круглая пуговица. Я зачем-то спросила: а это мальчик или девочка?
Мальчик.
Я его купила.
