Приходила всегда со своими банками, брезгуя бабушкиной тарой. Наполненные молоком банки ставила в зеленую авоську, словно в паутину, и, как паук, несла их к себе домой, засунув клюку под мышку.
Бабушка говорила о ней: а чего ей, живет одна, ни забот, ни хлопот. Сто лет проживет. Маня почти столько и прожила.
Никто не мог вспомнить Маню молодой. Не могли вспомнить ни одной ее сердечной привязанности. Она была миловидная в молодости, большеглазая, но состарила себя преждевременно и в средние свои годы уже ходила глубокой старухой. Говорили, что была у нее когда-то любовь, еще до войны, и даже мог быть ребенок. Но все это сплетни и слухи. Правда или нет, сама Маня ни о чем не рассказывала, ничего не вспоминала.
– Любит себя очень, любит, чтобы все для себя, кто ее замуж возьмет, – поясняла бабушка бобылкино житие Мани.
Я же усматривала в Мане, в ее клюке, и в платке, и в редких ее дарах (наверное, на случай таких визитов был у нее приготовлен когда-то мешок с гостинцами) – конфетах, старых и каменных, как она сама, и в ее житье за рекой, и в яблонях, маленьких, неопределенного сорта, смугло-румяных, растущих у дома, нечто колдовское. Как-то она принесла на Пасху яйца. Черно-фиолетовые. Мне казалось, что они заколдованные.
Ее богатый вишневый сад тоже цвел как будто под влиянием колдовской силы. Позже нас уже законно посылали туда обдирать вишню, бабушкины были бедны на урожай. Но как-то раз, терзаемые любопытством, пока Маня сидела в гостях у бабушки, мы отправились с сестрой Наташей в ее домик.
Я шла как на казнь, уверенная, что раз Маня волшебница, то ей известно, куда мы сейчас идем. День был солнечный, радостный. Дом же Мани был темен и прохладен. Две комнаты. В одной стол, кровать, зеркало, тазы и ведра. Мы ожидали найти в доме мешок с костями, ведьминские принадлежности, но ничего не обычного там не было. Холодильник в углу, образа, часы на стене. Посуда в шкафу. Одинокая кровать под покрывалом. Обойдя дом, мы залезли на чердак. Скоро мы услышали, как пришла Маня. Я была уверена, что она отправилась по нашему следу. Маня ходила по дому, и звук ее шагов мешался со стуком моего сердца. Чердак выходил окнами на вишневый сад, и солнце особенно ярко светило за окном. Маня выложила банки, подмела пол, сидела на стуле, что-то говорила: Райка, Максим.
Какая-то женщина постучала в окно, и Маня вышла на улицу.
– Да, я вот от племянника, – говорила Маня, поглядывая на чердак, проникая зорким взглядом за стены и крышу. Мы сбежали по шаткой лестнице вниз и пустились аллюром домой. Она удивленно смотрела нам вслед, но ничего о нашем посещении не рассказала бабушке.
Как-то осенью меня отвезли на два дня в деревню. Бабушка и дедушка еще работали в колхозе, и, чтобы не оставлять меня одну, вызвали Маню. Она пришла в черном платке, словно в трауре. От нее пахло старостью и еще каким-то тяжелым запахом нежилого дома, страшным и тоскливым. Не зная, чем меня развлечь, Маня вытащила челюсть изо рта и, суя мне ее в лицо, повторяла, что, если я не буду завтракать, челюсть все съест за меня.
Я выбежала от Мани на улицу в легком платье, накинув только дедушкин тулуп. До обеда просидела на крыльце, дожидаясь бабушку. Было скучно. Я смотрела на колодец, на двор, на бело-желтую траву в гречке, как старческие руки. Маня выходила и звала меня в дом, и я рыдала в голос.
Ночью поднялась температура. Чередовались повторяющиеся звуки шагов и голосов, пока не обвалились в темноту.
А дальше свет, как будто через парадные двери сна я вышла из темноты в белое, волшебное: ночь, фейерверк снега, мы с папой едем домой. Я до сих пор не знаю, было ли это на самом деле. Мама не помнила этой истории. Возможно, мама уезжала в командировку, на учебу, и папа тайно отвез меня на несколько дней в деревню, о чем она так и не узнала.
Больше я с Маней не оставалась наедине ни разу никогда.
Уже потом, когда я стала подростком, она продала свой дом и переехала жить в город к родственникам. Изредка приезжала в деревню, и бабушка, уже больная и одинокая, просила ее: ты же деревенская, Маня, живи со мной. Но Маня неизменно отказывалась: я уж к городу привыкла, здесь и воды горячей нет, и ты, Райка, тяжелая, за тобой ухаживать надо. Я скучливая, в деревне надо жить нескучливым.
В городской период своей жизни она звонила всем родственникам, в том числе и мне, и жаловалась на жизнь, умоляя забрать ее к себе. Потом ей отключили телефон, и она как будто исчезла из жизни. Но она жила, никуда не выходя, в своей комнате, словно узник.
В последний год она уже не помнила ни себя, никого вокруг. Тетя не могла с ней справиться и оформила ее в хоспис. Там Маня скоро и умерла – одинокая, никому не нужная, всеми забытая и всех забывшая, сберегшая все свои секреты неизвестно для кого.
Ведь там, куда она ушла, вряд ли они – тайна.
