«Как же вы мне напоминаете одного парижского спорщика! — воскликнула Тея. — Тот тоже начал доказывать с обратного: изнутри крестьянского ума, мол, он ни за что не поделится своей землёй и в кооператив не пойдёт. Как будто с этим кто-то спорит! Анархия вообще дело такое, расплющенное… или, как Бабушка сказала… длящееся. Она имела в виду именно это: сначала создаются союзы городских рабочих и кооперативы городских мастеров-ремесленников, и только затем, понемногу, — земледельческие кооперативы. Укрупнение происходит постепенно и убеждением, а не силой».
«Однако это противоречит их интересу, — сказал я. — Сейчас они знают потребности скупщиков и продают им часть урожая насколько можно выгодно, а оставшуюся часть продают сами — кто во что горазд. А во всяком кооперативе они будут терять выгоду».
«И где же выгода? — спросила Тея. — Где вы видите их выгоду? Они что, много выручают? Несчастные оборванцы вынуждены соглашаться с ценами скупщиков, продавать прабабкины мониста и совать деньги инспекторам гимназий, чтобы их дети выучились и вырвались — а лучше вырвали их самих — из вечного угнетения».
Я опять покачал головой: «Знаете что, идёмте на два дня в сторону Брестива и дальше на перевал к Чернику и попробуем говорить с хуторянами. Там целый куст посёлков. Вот и посмотрим».
И мы действительно отправились в горы — вскоре после того как сошёл снег. Это была странная вылазка. Взнузданные собственными вещевыми мешками, задыхаясь, мы тащились вверх по петлявшей дороге. Карты не было, и мы постоянно путались и уходили на боковые ответвления, ведущие на вырубки. Я шагал и думал, что, несмотря на все разногласия, мы не ссорились и Тея относилась ко мне гораздо теплее и не боялась касаться меня, то подхватывая под руку, то дотрагиваясь в момент сочувствия до плеча.
Кто-то из фермеров не стал с нами разговаривать, кто-то не отозвался на стук, но несколько хуторян мы всё же допросили. Все были бедны, и всех интересовали сугубо практические вопросы. При этом идея кооперации вызывала недоумение.
Любопытно было открыть, что всем без исключения фермерам очень хотелось нравиться соседям. Соседи были важны для них, но при этом затевать с кем-то общее дело с общими деньгами — такие предложения повергали в ужас. Впрочем, вы должны понимать, что из сказанного мы с Теей уяснили в лучшем случае половину, поскольку хуторяне говорили на языке ещё более щебечущем и непонятном, чем в русинских городах.
К вечеру, устав и запыхавшись, мы дошли до перевала. У последнего поворота белел домик, и за ним — крошечное поле. Постучались — тишина.
Тогда мы обогнули крыльцо и увидели, что на незаметном с дороги поле стояла она — русая, как Тея, и похожая на неё настолько, что сначала меня затрясло. Впрочем, когда она обернулась, то оказалось, что всё-таки не очень похожа, да и старше.
Хозяйка поклонилась и вместо «здравствуйте» запела чуть хрипло: «Белая суббота, сестра града, расплетай волосы, накрывай поле, наше поле, длинное широкое, длинное широкое, чистое, пречистое».
Она пела минут с десять, а окончив, подобрала подол и топнула босой ногой по комьям сухой земли, и земля рассыпалась.
Заметив наши встревоженные лица, она приблизила палец к губам и позвала жестом в дом. В сенях было темно, и лишь под потолком вспархивали птицы. Кажется, стрижи.
Всё было уже готово. На длинном столе белело блюдо, и на нём лежало зерно. Она зажгла свечу и начала читать другое. Я тоже запомнил: «Два ангела господня со западной стороны из чёрного озера — огонь горячий смолы кипячей снесите им, бросьте — чтоб оне смолу пили, огонь ели, ни отуху им, ни осуху. Как дерево не оживает, не отрастает, так же и вы, все порчи, не обживайте, не отрастайте у злаков моих».
Закончив, она бросила зерно в чашку с водой и, развернувшись к нам, повязала в воздухе у своих губ невидимый бант. Стало ясно, что поговорить не удастся. Можем ли мы переночевать, скрыв досаду, спросила Тея. Хозяйка указала на комнату и достала из печи еле тёплый пирог.
«Мы же на самом деле ничего не знаем, — сказал я, улёгшись и вспомнив всадников, мчавшихся по лесу Пшады. — Мы не имеем права смотреть на неё сверху вниз». Тея приподнялась на локте и прислушалась ко мне.
«Да, я забываюсь, — сказала она, — но просто поймите, невыносимо, когда каждый день мимо тебя идут люди, несут корзины или зонтики и просто болтают или вот заговаривают дождь, а ты смотришь на них и думаешь: вы же каждый, если разговориться, согласитесь со мной, но почему всякое объединение таких вот исконных людей рассыпается так быстро? Должен же быть к этому ключ? Впрочем, о чём я… Я тоже заслушалась, и ангелы эти из озера будто моего лба коснулись…»
Ночью простучал тяжёлый дождь. Во сне Тея выбралась из-под пахнущего сеном одеяла и прижалась ко мне так крепко, что спустя долгие годы отсутствия близости с чьей бы то ни было душой я разрыдался. Она проснулась, вытерла слёзы рукавом и поцеловала меня в висок.
