Спать больше не хотелось. Мы встали в темноте, зажгли свечу и съели пирог. Едва небо засветилось, как мы оставили немного денег, натянули подсохшие сапоги и пошли вниз по ущелью. Из низин валил густым костровым дымом туман. Он подбирался так близко, что из виду пропадали затопленные колеи и острова между ними, по которым мы шли как по мостикам.
Впереди серым слоновьим боком проступила скала. Справа дорога обрывалась, и далеко внизу шумел поток. Колея прижималась к гранитному отвесу. Сквозь взвесь мелькнула женская фигура, которая будто бы выглядывала, изогнувшись, из-за поворота. Я немедленно вспрыгнул на валун и присмотрелся: оказалось, это причудливый останец.
Тея испуганно раскинула руки и стала похожа на крылатую египетскую богиню. Я посмотрел за валун — действительно, там начинался обрыв. «Мисс Валентай, вниз полетай», — крикнул я ей и осторожно спустился.
Когда совсем рассвело, мы прошли самые нижние хутора. Ставни были закрыты. Всю оставшуюся дорогу до города мы молчали…
Простите, что? Не допускал ли я, что Тея Ермолина явилась не из Парижа, а откуда-нибудь с востока, например из Советского Союза? Точно вряд ли.
Её черты? Я не знаю, я затрудняюсь. Всё, что я рассказываю о ней, вроде бы должно дать вам некоторый слепок личности, так? Добавить могу разве нечто характерологическое — она не заносчива, но часто производила такое впечатление; она была порывисто добра, и с ней подчас трудно было идти по улице, поскольку она норовила обнять каждого христарадника…
Да, хорошо, я постараюсь не уходить в частности, но я протестую — тянуть время мне незачем. Уверяю, описываемые мной события повлияли на дальнейшее.
Хотя вы правы в том, что и без нашего похода на склоны гор можно было догадаться, что едва чехословацкое государство проявило чуть больше справедливости и попечения, стало сквозь пальцы смотреть на сбор налогов и перестало душить бедноту, как хуторяне, рабочие и мелкие ремесленники с торговцами постепенно начали заделывать дыры в своих крышах, приобретать новые телеги.
Успокоение происходило медленно, но неуклонно. Сначала фермеры — что русины, что евреи — стояли за самоуправление, кооперацию, которые им обещали Подкарпатский аграрный союз, Русская национальная партия, да все подряд. Президент Масарик начал строить в русинской автономии шоссе и железные дороги, электростанции. Таким образом, в головах подкарпатцев укоренилась элементарная мысль: зачем что-то менять, если жизнь стала получше, чем в последние десятилетия, а их кошельки потолще?
Поскольку раздача дворянских титулов и привилегий давно кончилась, то неграмотные хуторяне и торговцы устремились туда, где были возможности. Расталкивая друг друга локтями, они за взятки устраивали своих детей в гимназии и институты. Дети, не раздумывая, включались в состязание за костюм дорогого покроя, роскошь, автомобиль и прочие блага. Царствовали деньги и связи.
У евреев стремление к равенству было развито сильнее, но, как мне показалось, портилось религиозной иерархией. Впрочем, их община была столь непроницаема для чужаков, что утверждать не возьмусь.
Я же решал, кто я сам таков. Да, связь с Теей, разумеется, подталкивала меня к тому.
С одной стороны, я был всем чужой. У меня был нансеновский паспорт, и он отделял меня от граждан. Надо мной не висело государство: не тащило воевать, не принуждало выбирать одну из партий, когда меня тошнило от всех имеющихся. Паспорт подталкивал меня к независимости в её истинном, первоначальном значении: воля жить, ни к чему не прилепляясь и равняясь на свободу самостояния.
Но, с другой стороны, эта неприкаянность тяготила. Среди сокольских учителей и футбольных игроков я теперь чувствовал себя чужим, хотя и поддерживал разговоры и приятельствовал с младшими коллегами Вальницкого, встречаясь каждый день в конторе. Анархическая идея блистала, как холодное лезвие, разрезающее карпатскую реальность подобно холсту на заднике оперетты. Этот способ мышления сулил мне возможности политического действия, которые не давал футбол, — и вообще, сами мои старые социальные идеи касаемо этой игры приводили меня в ужас своей поверхностностью.
В то же время я понимал, что идея безвластия была мне явно на вырост. Леонид Ира оказался не так умён, как ему мнилось.
Впрочем, это были лишь метания, а на самом деле меня определённо захватила идея безвластия. Я размышлял, как применить её к Подкарпатью.
Главный же вопрос, занявший мой разум, звучал так: что надо сделать, чтобы людям перестали быть нужны Бог, господин, царь и министр? Я решил думать об этом и действовать и с той поры диспутировал с Теей не основы анархии, а само приложение идей безвластия к жизни.
