Наконец мы приблизились к месту назначения. Состав прополз над Дунаем, оказавшимся не таким уж огромным, и остановился в Энгерау. За нами прислали грузовик. Все легли на свои узлы и чемоданы. Трясло так, что лёгонькую Тасю едва не выкинуло из кузова.
К счастью, день был нежаркий. Мы ехали через расчерченные на квадратики поля к далёким зелёным холмам. У подножия одного из них распластались как бы вдавленные в ложбину заводские корпуса с бараками и паслись лошади.
Это были кони Казачьего стана, прибывшего за неделю до нас. Комнаты в бараках оказались переполненными казачьими семьями, и нам пришлось делить двенадцать метров с Черновыми, занавесившись драной простынёй.
Первый месяц это удавалось кое-как пережить, поскольку установилась жара и мы ходили через пылающее разнотравьем поле и лес за шоссе, на Дунай. Точнее, на один из его рукавов. Берега были круты, но мы нашли песчаный косогор, ведущий к укромной заводи. Там можно было осторожно купаться и прятаться в тени ив.
Я ныряла, смотрела сквозь желтовато-болотную взвесь на солнце, потом вниз — на невидимое илистое дно. Звуки исчезали, и в эти секунды я была счастлива.
Затем я выныривала, протирала глаза и вновь слышала плеск волн и крики с берега. Дунай закручивал и распускал кольца водоворотов. Чуть выплыви из заводи — подхватит и унесёт. Иногда я думала: вот бы отправиться в такое холодное путешествие и больше ничего не помнить, не видеть и не знать.
С августа погода испортилась. Начались дожди и разлив грязи, потянулись дни в переполненном бараке. И казаки, и бежавшая с фирмой брестская интеллигенция, выданная за инженеров, ожидали, что для них найдётся работа в Энгерау или что обоз двинется дальше на запад. Чья-то обезумевшая мать ходила по коридорам и разговаривала сама с собой. Я прислушалась однажды к её говору. Она произносила на разные голоса, медленно раздирая старый шарф: «Сирены поють, фьють-фьють, фьють-фьють».
Рост устроился в конторе фирмы переводчиком и заодно помогал складу доставать инструмент и гвозди, которые были в дефиците. Туман, сырость, запах промокшей одежды, гарь от печки. Что ещё? Я пыталась придумать уроки для детей, но они никому не были нужны. Все чего-то ждали и к тому же не слишком мне доверяли.
Однажды за обедом я увидела, как уставший резчик хлеба едва не лишился пальца. Кровь поползла на доску сначала медленно, а потом вдруг потоком, как при наводнении, и мне стало плохо. Низкий потолок и скамьи закрутились каруселью. Я сползла на пол и услышала, как одна из брестских выругалась: «Ну что ж вот так вот! Как не баба!»
Чернова довела меня до комнаты и усадила на нары. «Есть умные люди, а есть тёмные, — сказала она, — и для них ты слишком непонятная». Я лежала, закрыв глаза, и кивнула. Что тут было возразить?
«Ещё ничего, что ты запахи переносишь. У меня знаешь как обострено всё было, когда я Наташку носила? Повесилась бы здесь, а ты держишься». Карусель замедлила движение. «Дальше может быть по-разному…» — продолжала Чернова и ещё долго рассказывала о предлежании и о том, как толковать поведение младенца во чреве.
Дождь всё сыпал и сыпал, и ночи были безлунны. Над полем стоял туман, и где-то за ним шелестел незримый, недостижимый теперь Дунай. Вскоре начали бомбить, и режим устрожили: приравняли насельников лагеря к остарбайтерам и выходить за ворота разрешили лишь в воскресенье или по особому пропуску. Рост попытался выбить нам вечный пропуск, но идея провалилась даже при протекции директора фирмы.
Единственный раз нас выпустили в Вену, чтобы показаться доктору. Тот подтвердил срок и отсутствие осложнений.
Ночами гудели бомбардировщики, и их, разумеется, интересовали Вена и Прессбург, однако по правилам при сигнале сирены надо было отбегать подальше от бараков и падать в мокрую траву. Затем вставать, отряхиваться, искать в складках жуков и в предутренней мгле брести назад к остывшим койкам. Иногда мы расставляли шахматы и играли до восхода солнца, после чего Рост уходил на завод, а я — если не засыпала над доской раньше — валилась на койку.
Бессонница подступала вечером. Становилось ясно, что заснуть не удастся. Ребёнок впервые шевельнулся, и теперь было чуть легче думать о нём как о чём-то наличествующем, а не как о болезни, из-за которой меня осматривают врачи. В придорожных ивах орали серые цапли, будто резали ножом стекло или ссорились, раздирая на куски ещё живую жертву.
Однажды, отчаявшись заснуть, я выбралась, тихо ступая, на крыльцо барака и села, привалившись к перилам. Накануне Рост ездил приобретать еду на старые продовольственные карточки и получать новые и чудовищно замотался. Он заснул не раздеваясь — будить его было бесчеловечно.
Невыносимость лета, цветения, волн ветра и хора цикад схватила меня за горло. Цапли орали в ту ночь особенно яростно. Почему я не кончила всё в Риге? Суеверная? Испугалась? И что ждёт её или его? В какой мир я собралась рожать новое существо?
