«Сирены поють, фьють-фьють», — сказали из-за спины. Я оперлась на ступеньки и хотела подняться, но безумица уже схватила меня за плечи. Её лицо было заглаженной ветром скалой, а руки — корнями дерева, вцепившегося в камень у обрыва. Она склонила голову к моему животу, вслушалась и сказала: «Мальчик». Затем провела рукою над теменем и перекрестила меня в обратную сторону с такой любовью, что я прижалась к её пахнущему копотью плечу и выплакала все последние месяцы. Перед Черновой было бы стыдно, а перед ней нет.
Древо дороги нашей разветвилось. Приблизились бомбардировки, всё тревожнее звучали сводки, большевики прорывались через Карпаты на помощь восставшим словакам. Энгерау оказался почти что предместьем Прессбурга, заселённым шесть веков назад немцами. Едва ли не каждый дом теперь запирал ставни — немцы готовились бежать.
Солидаристы тоже суетились. Следовало готовиться к движению на запад, но разорвать контракт фирмы и найти транспорт было невозможно. Руководство вновь снеслось с правлением союза в Берлине, и директор по фамилии Болдырев отбыл в командировку. Через месяц он вернулся, и с ним приехал офицер-эсэсовец.
Тем же вечером в бараках всё узнали. Военные затеяли убить Гитлера, но попытка сорвалась, последовали аресты, и самым могущественным ведомством в Рейхе стало СС. Приказы его шефа Гиммлера не оспаривались. Болдырев же вызнал, что на секретном объекте в Тюрингии очень медленно строится фабрика некоего оружия, а нужно бы быстрее. Напрягая все связи, директор договорился, что фирма построит всё необходимое задёшево — чуть ли не за отапливаемые бараки и еду. Взамен Болдырев предъявил список специалистов с семьями и попросил командировать с ним офицера, чтобы стальной завод не вздумал кого-нибудь задержать.
Отъезд назначили на третий день. Бараки лихорадило. Все решали — на этот раз окончательно — бежать или оставаться, прикинувшись восточными рабочими, и возвращаться домой. Безумица раскрыла пустой чемодан и перебирала в нём невидимые вещи.
Черновы хотели ехать, но перед отъездом дизентерия поразила Наташу, а затем и Олю. Их заперли в изоляторе. Директор обещал, что семью заберёт бригада, которая остаётся доделывать монтаж. Без монтажа с фирмой отказались расплачиваться, даже несмотря на эсэсовца.
Решала и я — думала о маме. Неужели мы не увидимся и детство моё так и утонет с ней, единственным человеком, кто помнил меня маленькой? Несмотря на страх не угодить ей, который подталкивал меня нравиться каждому старшему, она всё же любила меня, и я вновь чувствовала себя виноватой. Но теперь я уже знала и ненавидела это чувство, так как понимала: оно крутит мною. Как быть с веществом, о котором ты знаешь, что оно яд, но не можешь вывести из крови?
На Дунай ходить уже не было сил — слишком далеко, — и я просто шла в лес, мокрый и пожухлый, с пнями, запахом опят и папоротником. Я выхаживала, выхаживала свою вину вон из головы и наконец согласилась с собой в следующем.
Мама не виновата, что из-за обстоятельств стала такой и так вела себя со мной. Тем более некоторые посеянные ею зёрна оказались полезными. Но и я не виновата, что осуждаю её, — потому что, не осудив причинённое мне зло, я не смогу быть прямой, не смогу не бояться и хранить хоть какую-то толику уважения к себе, без которого лучше прямиком в водоворот.
Ещё мне казалось, что я предательница, что я бросаю свою землю, хотя выросла из её языка и книг, как подсолнух. Но это продолжалось совсем недолго: в животе заворочался ребёнок, я вспомнила смех на лекции о Белинском, тележки и конвоиров, страшных в своей небритой сизости… И я вновь договорилась с собой: уезжать с родной земли — горе, но я надеюсь вернуться или подготовить тех, кто вернётся и устроит там новую, достойную жизнь.
Нас погрузили в вагоны для скота, устланные соломой. Состав охраняли автоматчики. Никто не знал, куда мы плетёмся, и только в щели удавалось рассмотреть, какие города мы проезжали. Известно было лишь название, Нидерзахсенверфен, и земля — Тюрингия, что значило юг Германии. Это давало надежду, что мы попадёмся американцам или англичанам.
Сквозь щели дуло с такой силой, что мы достали тёплые пальто и закутались в них. Это был всего лишь октябрь.
Воздушная тревога заорала у станции с бессчётным количеством путей, сверкающих от дождя. Все побежали в сосновый перелесок, и я провалилась в канаву. Рост быстро вытащил меня, но ноги промокли. Мы легли лицом в песчаник.
По волосам поползли муравьи, и тут же взрыв встряхнул землю и сбросил их. Я обняла живот и так лежала, прижавшись щекой к коряге. Встать сил уже не было. Я почувствовала, как меня забирает земля. Я врастала в неё. Земля, сырая, тяжёлая как песок, чуть тёплая, пахнущая хвоей, придвинулась и обняла меня.
Когда атака кончилась и Рост отвёл меня в вагон, я легла в угол и длила это объятие, разглядывала каждый узор земли и каждую горошину грязи. Я не вставала все дни дороги, зная, что земля придавливает меня всё тяжелее и увлекает в себя и сопротивляться бесполезно. Я даже встать не могла, так как не понимала зачем.
