Ребёнок же ворочался и перекатывался, пока ещё легонько. Земля тащила меня в свои глубины так крепко, что я уже ничего не думала о нём. Я отодвигалась всё дальше от полутьмы вагона. Все мысли стали невыносимы. Если бы сейчас в полу открылась дыра и я бы туда провалилась, я бы приняла это как обычное, завершающее моё существование дело.
На четвёртый день кончилась еда. Мы досасывали последние сухари. С самого отъезда Рост не сказал и двух слов. Обычно он суетился, бежал, помогал всем и всякому, а теперь сидел, привалившись к дощатому борту. Его мучил жар.
Преследователи, гнавшиеся за мной ещё со Пскова, словно перепрыгнули в его голову. «Мы как святое семейство, которое бежит от Ирода, — пробормотал он. — Я волнуюсь, как Иосиф, и даже не представляю, каково было Марии. Их же нигде не принимали. Наверное, её спасала только тихая радость от Благовещения».
Боль притупилась. Показалось, что мне протёрли глаза снегом. Гнев созрел и требовал быть выговоренным. «Какая тихая радость? — спросила я, повернувшись на удобный бок. — Ты просто ничего не знаешь о Марии. Она в хлеву на последнем месяце. Вы выдумали отсутствующую Марию, и даже ты, умный, ослеп и не видишь, какая чудовищная это несправедливость. Все разговоры отца Александра, что Мария — символ и вот две тысячи лет назад еврейское общество было неразвитым, — они не отменяют того факта, что вас до сих пор устраивает, что Мария безгласна. Мать выносила, родила, выходила — и отошла в сторону. Ни Евангелия, ни другого предания. Ей все молятся, а она как стул, предмет. Её сын рассуждает, святые отцы спорят, а она лишена голоса, и по сей день это не изменилось».
«Нет! — вскрикнул Рост. — У неё была великая цель. Если бы она не родила на свет Спасителя, люди бы не знали прощения и уничтожили друг друга и сердца их не умягчались». — «Ты забыл, где мы и что творится кругом? Мучения. Тебе удобно не видеть, что я лишь резервуар для ребёнка и что религия — это утешение перед страхом смерти, перед конечностью жизни, которую мы зачем-то влачим».
Рост покачал головой. «Без веры я умру. Она красива даже здесь. Через неё, как через витражи, проливается свет на смысл существования…» Я прервала его, так как силы пропали, будто кто-то щёлкнул выключателем: «Я тоже Вера. Я здесь, вот она. Поиграй со мной. Кажется, мы сегодня так и не поедем».
Отвернувшись к углу, где были свалены вещи, Рост перекопал все узлы. Затем привалился к стене, коснувшись её затылком: шахматы потерялись.
Тут же по дверям вагонов застучали автоматчики. Оказывается, это была не перецепка, а станция назначения.
Всю ночь мы провели в вокзале, лёжа на устланном картоном полу. Постоянно ругался смотритель, дверь каморки которого всё время мешало открывать чьё-нибудь спящее тело. Но в зале было хотя бы тепло.
Утром беженцы побрели вверх по улицам Нидерзахсенверфена. Окрестные горы сияли как новорожденные, но, присмотревшись, мы обнаружили на склонах вышки, заборы и патрули. Что ж, мы влекли чемоданы дальше и задыхались чистым воздухом. Через час мы пришли к недостроенным, с дырявыми крышами баракам.
Когда стемнело, я прижалась к стеклу и увидела, что горы заволакивает туман. Сквозь натянутую вместо потолка парусину просачивалась роса. Проснувшись ночью от кошмара, что земля затянула меня целиком, подобно болоту, я выглянула в окно ещё раз. Самая высокая из вершин светилась, залитая ярчайшим светом. Ещё не зная, что в глубинах её собирают ракеты, я догадалась, что нас привезли сюда строить что-то чудовищное, нечеловеческое.
Из лагеря можно было уходить и в город, и куда угодно, но я ничего не хотела и целыми днями лежала. Фирму обманули: и бараков не хватало, и еды почти что не было. Приходилось спускаться в город и выпрашивать хоть что-то. Все отказывали, и только хозяйка мясной лавки, рассмотрев мой живот, налила колбасной воды — на вкус вроде слабого бульона.
Я попросила Роста вырезать шахматы. Фирма строила для нас новые бараки, несколько дней он помогал строителям и был занят. Поэтому доски с фигурами я так и не дождалась. Сон будто бы продолжался, и земля затянула меня уже по пояс, и, схватившись за живот, я подала голос в последний раз: нужно врача!
Ну, что я думала? Мысли ворочались с трудом, и я скорее знала, а не думала, что мир бесконечно плох и станет ещё хуже — в том числе стараниями нас, работающих на чёрную силу внутри светящейся горы.
Я думала, что история, какой мы учили её в школе, кончилась и дальше последует либо разрушение, мор, огонь — либо чёрный тоннель, по которому несчастные народы побредут к новому несчастью.
Рожать в такой миг казалось безумием, а по дороге к врачу я поняла, что и само моё существование необязательно. Ещё подумала: вот бы не девочка — ввергать в это унижение и бесплодную борьбу и зависимость девочку казалось совершенным безумием.
