Земля уже почти накрыла меня. Врач должен был лишь засвидетельствовать невозможность жить — что с ребёнком, что без. Я видела лишь краешек пространства, а голоса доносились, будто я уже лежала под плитой. «На таком сроке никто не возьмётся делать… Если что-то случится, в таких условиях я не смогу спасти даже роженицу…»
Я вернулась, зашла в барак, вдохнула запах отсыревшего белья и направилась обратно к выходу. Всё решила сущая ерунда. Кажется, обещали котёл и тёплую воду, чтобы стирать грязную одежду, а не привезли, не согрели.
День был промозглым, грязь затвердела от первого мороза. Бельё пахло безысходностью. Я опустила обветренные руки в таз, стоявший в сенях, и их мгновенно свело от ледяной воды.
Осознав, что так будет всегда, я кончилась. Стало невыносимо. Жить дальше казалось невозможным.
Змеящаяся Цорге не годилась Дунаю даже в племянницы, но водовороты распускались на ней стремительно и свивались в такие же косы. Я вышла из комнаты.
«8 октября 1941 года, Бытошь. Сижу за школьной скамьёй. Пустой класс, за окном первый снег. Ветер рвёт листву с деревьев, обступающих руины церкви. Около церкви — разрушенные могилы семьи, чьими трудами жила эта деревня. Надгробия сломали в революцию, и за это время никто не удосужился убрать куски плит. Дом хозяев стеклянного завода стал районным комитетом партии. От усадьбы остались печные трубы. Развалины завода, сожжённого партизанами, до сих пор дымят. В сарае, куда складывают дрова, мы обнаружили остатки порубленного иконостаса. Рядом нашлись куски порванных и разрезанных церковных книг с бархатными и кожаными переплётами. Большевизм дочиста разрушил всё, что было прекрасного в этой безобразной стране…»
Прочитать дальше я не успел. Хейнрици закончил диктовать телефонограмму и вернулся.
Генерал мне достался скучный. Поначалу замысловатая военная машина, которой он управлял, производила на меня впечатление, как и на всякого неофита. Хейнрици легко преодолевал все трудности взаимодействий механизированного и в то же время обременённого человеческой тупостью исполина — корпуса из батальонов, дивизий, снабженцев, священников, медиков. Но затем, когда первые восторги прошли и я уяснил, как эта машина устроена, генерал мгновенно стал мне понятнее.
Если внутри химической науки я редко встречал явные противоречия, то в армии иерархии были сконструированы сложнее. Любой командующий каким-либо серьёзным подразделением напоминал верблюда, который лезет в игольное ушко, вертясь и танцуя гавот.
Хейнрици не был исключением. Он был потомком восточнопрусских священников и офицеров, то есть «желательным» лицом среди генштабистов. Как писал Вилли в досье, жена Хейнрици имела по отцовской линии еврейскую кровь, но, поскольку речь шла лишь об одной восьмой, абвер закрывал на это глаза. Хейнрици успел побывать в окопах Великой войны, но недолго. Он карабкался по лестнице званий, вовремя перешёл в генштаб, но в кабинете застревать не стал и вернулся в строевые части. Командовал всё более крупными соединениями и не провалил ни одной операции. (В скобках: потому что переделки, которые ему попадались, кончались довольно быстро.)
Хейнрици был религиозен, и отсюда, по мнению Третьего отдела, проистекали его недостатки. Генерал поддерживал Гитлера в стремлении к величию нации. Происхождение жены он, похоже, вычеркнул из своего сознания, тем более что она воспитывалась в протестантской семье. Но в то же время Хейнрици высказывал мнения, что наци расправляются с врагами слишком жестоко. Генерал честно инспектировал каждый окоп, умел сказать веское и дружеское слово солдатам, однако высшее руководство считал выскочками и недалёкого ума стратегами.
Поэтому Третий отдел следил за моими отчётами довольно-таки пристально, и я рапортовал о настроениях в штабе не реже чем дважды в месяц.
Россия сразила Хейнрици. Наступление катилось быстро, и, в каком бы селении мы ни останавливались, единственным чистым и просторным зданием оказывалась школа. Штабные рассаживались за парты и раскладывали свою канцелярию в учительских шкафах. Мир за пределами школ угнетал генерала: пыль, непролазная грязь, больной скот и плохое мясо, оборванные крестьяне.
Я догнал корпус в Чернигове и узнал, что наступление пойдёт через Седнев, тот самый, где отец встречался с Лизогубом. Так и случилось, и я воспользовался случаем, предложив Хейнрици и начштаба Шульцу экскурсию по княжескому поместью. В этот раз нам повезло с квартирами: вместо школы мы въехали в господский дом, ободранный, но просторный. Зайдя в комнатку, где ночевал двадцать три года назад, я отметил, что обстановка не изменилась.
В окне маячила та же гипсовая голова поэта Шевченко. Её долбили кочергой хиви из числа пленных. Они приняли поэта за Сталина и решили продемонстрировать начальству лояльность, расколошматив бюст своего недавнего божества. За этой варварской сценой следили заросшие сады, куда так и не наведался мой отец.
