Открыла ей взрослая особь, судя по всему, отцемать: выглядели они так же, как и все другие взрослые, и вместе с этим неуловимо не так. Их половины, намертво впаянные друг в друга, будто не сочетались, как неточно подогнанные детали. Какая-то лёгкая неправильность, искривлённость была в их чертах, и чем дольше Эйке смотрела на них, тем мучительнее у неё кружилась голова.
— Ты ещё кто такая? — спросила особь и тут же сама себе ответила:
— Какая-то личинка. Месяц их разберёт, что им опять надо. — И вдруг будто сама себя перебила: — Да кто-то с поля, поди, послал, жаловаться будет, что мало работаем из-за этого охламона. — А потом перебила снова: — Может, наконец хоть помощь предложить хотят? — И снова: — Ага, жди!
Так, должно быть, это странное существо могло пререкаться само с собой бесконечно, но Эйке выудила в этом потоке слов главное для себя и немедленно за него ухватилась:
— Я хочу! Хочу предложить помощь вашему сыну! Точнее… я сперва хотела бы увидеть его, извините. Если это, конечно, возможно.
Разноцветные, как у большинства слившихся, глаза особи — голубой и чёрный — скосились друг на друга.
— Ты это слышала, а? — И — почти без паузы: — Да слышала, не оглохла ещё! Не помощи бы ему, а хворостины хорошей! — Да чтоб твоя половина языка отсохла! Это ж сын наш! — И что, что сын? Думаешь, она бы от него просто так оторвалась с мясом и кровью? Сам должен понимать, это не то что ящерице хвост отбросить. Довёл её, значит. — А может, это она его довела?
— Отец, мать, — ворчливо сказал откуда-то сзади них голос мужской личинки, и тут же сам обладатель этого голоса выбрался на свет из коридора, уходящего вглубь, как раз туда, где сильнее всего проваливалась крыша: мелкий, младше Эйке на вид, гладкие тёмные волосы и кожа бледная, как известь, — пошёл, видно, в материнскую половину. В руке он сжимал ведро с нечистотами. — Раскричались так, что наш наследный принц соизволил проснуться и жалуется теперь, что голова разболелась… ой. — Это он, видимо, заметил наконец Эйке. — Ты ещё кто? Похожа на бывшую половину Рена. Её сестра, что ли?
— Его зовут Рен? — переспросила Эйке почему-то вместо всего того, что полагалось бы сказать: приветствий, извинений… Тот кивнул.
— Ага. А я — Илмо.
— Приятно познакомиться, — сказала Эйке, как полагалось, хотя на самом деле его имя было ей нисколько не интересно. — Прошу прощения, но можно ли мне пройти сейчас к нему? Я хотела бы… как-то ему помочь, выразить свои соболезнования… Знаю, это не поможет, но, может быть, ему будет хотя бы немножечко приятно.
— Да ещё бы! — заявил Илмо и выразительно щёлкнул себя по половинке горла. — Ещё как ему будет приятно! Он только и делает, что купается в жалости к себе, чужую жалость он с удовольствием подбавит в это море.
— Посмотрела бы я на тебя в таком положении, — пробормотала Эйке, следуя за ним вглубь низенького извилистого коридора. Этот Илмо был ей так гадок, что она, пожалуй, подралась бы с ним, если бы ещё с прошлой весны не считала себя слишком взрослой для драк. Да если бы о её сестре кто-то посмел сказать такое, она убила бы, а тут родной брат!..
Наконец он остановился возле узенькой двери, ведущей скорее в чулан, нежели в место, где может жить кто бы то ни было:
— Принц у нас почивает вот здесь. Заходи, он будет просто счастлив оттого, что в кои-то веки его развлекаю не я. А уж я-то как буду счастлив!
«Может, хоть за ухо его выдрать?» — лениво подумала Эйке, но всё же побрезговала. Вместо этого она толкнула дверь и оказалась в совершенной, абсолютной тьме, будто окунулась в колодец, в воде которого отражается беззвёздное чёрное небо. Эйке перепрыгнула через порог, нащупала стену и, опираясь о неё, кое-как поковыляла вперёд.
— Твой брат сказал, — пробормотала она темноте, — что тебя зовут Рен и ты лежишь здесь.
Темнота не отзывалась.
— Я знаю, что случилось. Я пришла к тебе.
Темнота молчала.
— Я сестра… я её сестра.
И только Эйке с испугом подумала, что, наверное, этого-то как раз говорить не стоило, как прошуршала простыня, прошумело одеяло, и тёмный силуэт выпрямился на тёмной постели.
— Подойди, — прошелестел он, и Эйке двигалась на звук, пока ступня не упёрлась в мягкость матраса. — Присядь сюда. Ты, должно быть, устала.
Больной, почти умирающий, он ещё находил в себе силы заботиться о сестре виновницы его несчастья… Эйке содрогнулась от восхищения и стыда.
— Присядь, — с мягкой настойчивостью повторил Рен. — Пожалуйста.
Эйке опустилась на матрас, неловко поджав под себя ногу.
— Значит, ты её сестра… Я не держу на неё зла. Что сделано, того не воротишь, не будем об этом. Расскажи лучше о себе. Она никогда не говорила мне о тебе. Ты, должно быть, ещё совсем личинка?
— Вовсе нет, — запальчиво сказала Эйке и тут же устыдилась этого порыва. Как она могла заговорить так с ним, таким добрым, благородным, всепрощающим? — Я… я уже близка к возрасту единения. Ещё одна весна — и я буду готова спариться.
