Ратка хохотала, изо всех сил растягивая горло, и так заразительна была её весёлость, что Мареку и самому становилось весело глядеть на неё. Но при этом приходили всё-таки в голову мысли, за которые он внутренне весь съёживался от стыда, — вот Ратка выбрасывает свежий хлеб оттого только, что ей не понравился вкус намазанного на него джема, а Мареку после барных трат или после того, как из зарплаты вычитывали стоимость упавшей пиццы, иногда приходилось жевать и основательно заплесневевший. И как это вообще можно купить молока и позабыть о нём на целый месяц?
Марек с отвращением гнал от себя такие мысли. Они были голосом зависти. Ведь, по-хорошему, радоваться же надо, что Ратка может себе позволить жить лучше, чем он… Да и кто виноват, что у него не выходит покупать себе аж по два вида джема? Сам Марек и виноват. Зачем он ронял пиццу? Зачем так много тратился в барах — и не на Ратку, а на себя, дурака? Марек тоскливо дохлебал свою содовую и принял твёрдое и окончательное решение, что больше он сегодня ничего не закажет.
— А я ей потом и говорю — я, говорю, так быстро с работы убежала, потому что молоко было плохое. А ей послышалось не «милк», а «Мик», Мик — это парень один такой у нас, ну он ничего такой парень, здоровенный, грузчиком работает. Говорит — почему это Мик плохой? А я не поняла, что она не поняла, говорю — а потому что у меня от него диарея. А она всё равно не поняла. Обиделась, дура! Говорит — а у него, может быть, от тебя, и что теперь? Ха-ха-ха!
Ратка опять покатилась со смеху, и Марек с неловкостью подумал, что такие немудрёные шуточки сгодились бы разве что для детского сада. Но он поглядел на Ратку, на то, какая она была раскрасневшаяся, счастливая, с вдохновенно блестящими глазами, как трогательно топорщилась её верхняя губка, как чуть отросшие светлые пряди разметались по щекам, — и не смог удержаться от улыбки, точно прилив внезапной нежности сам растянул ему уголки рта. Когда он смотрел на неё вот так, любовь захлёстывала его с головой, и он тонул в ней, задыхаясь от счастья.
— А она мне тогда и говорит… да ну тебя, ты даже не слушаешь. — Марек немедленно встрепенулся и принялся заверять её, что слушал очень внимательно. Последив недолго за его потугами, Ратка фыркнула в кулачок и ткнула Марека в плечо. — Ты опять повёлся, глупенький! Как будто большая новость для меня! Я же знаю, что так-то ты меня вообще никогда не слушаешь… Да что ты так трясёшься-то, я же не злюсь, честное слово! Потому что ты зато так смотришь… ну так смотришь…
Ратка снова перегнулась через весь стол, чтобы изобразить, как именно он смотрит — Марек едва успел увернуться, не то опять столкнулись бы лбами. Рожу она при этом скорчила такую, что Марек чуть от стыда не лопнул. Что, неужели он и правда вот так на неё пялится? Позор-то какой!
— Мне нравится, когда ты так смотришь, — тихо и как будто бы даже серьёзно сказала Ратка, не торопясь отодвигаться от его пылающего лица. — Я тогда сразу понимаю, что ты надо мной не смеёшься и что вот это вот всё, что у нас, — что оно по правде, по-настоящему. Ты, может быть, считаешь, что я дурочка, что всё это несу. Ты не думай… Это я от волнения так. Я всегда так ужасно стесняюсь, потому и начинаю нести всякую чепуху. Я не умею же так заикаться и краснеть, как ты, — я всегда всё сразу говорю, что в голову пришло, а в голову иногда идут одни глупости.
— Что ты, — Марек приподнял руку и ухватился за её тоненькие белые пальцы, свисавшие с его конца стола, — я тебя никогда не считал…
На самом деле он не мог отчётливо припомнить, считал или нет. С одной стороны, он давно уже знал, что Ратка отлично играет в шахматы и может в два счёта поставить мат даже ему, чемпиону школьного шахматного кружка, — глупая девушка так не сумела бы. Кроме того, прожив в городе почти на год меньше Марека, она тем не менее уже давненько ориентировалась здесь намного лучше, чем он. Ратка знала все подворотни, подвальные магазинчики и окольные пути так хорошо, что могла бы даже местным дать фору, а то и провести им экскурсию.
С другой же стороны… как бы сказать… Иногда Раткины слова и поступки ввергали Марека в натуральный ступор. Эпопеи про джем — это ещё полбеды, а вот когда она, например, на полном серьёзе утверждала, что американцы все на одно лицо, только иногда цветом кожи различаются, то вызывала у Марека некоторые сомнения в наличии у неё здравого рассудка.
Впрочем, она могла и нарочно его разыгрывать, чтобы потом втайне потешаться над его тщетными попытками скрыть свою растерянность. Это же Ратка, с неё и не такое бы сталось. Да и, положа руку на сердце… насколько сам-то Марек в здравом рассудке? Один коллега всё время повторял ему, что он невротик — Марек так пока и не узнал, что это такое, потому что боялся узнавать. Вдруг это что-то настолько плохое, что он потом из-за переживаний не сможет заснуть?
— Спасибо, — одними губами шепнула ему Ратка, начиная уже потихоньку отъезжать на локтях к своему месту.
