И потом, уже почти совсем отъехав, опять зашевелила губами; Марек силился разобрать, что именно, но получалось пока не очень — слишком далеко теперь было её лицо. Марек давно уже начал подозревать, что может быть чуточку близорук, но на то, чтобы заняться проверкой зрения в Заеднии, не было ни времени, ни сил, а в Америке — не было денег. Он как-то раз серьёзно над этим задумался и решил в конце концов дать самому себе торжественное обещание, что в тот же день, когда он впервые врежется в столб, тут же пойдёт за очками. С того дня он особенно внимательно обходил все столбы на своём пути — на всякий случай.
— Что-что? — тоже одними губами переспросил Марек. Ратка, явно начиная раздражаться, задвигала челюстью вдвое более интенсивно. На этот раз Мареку удалось разобрать «тупица свинячий», но вряд ли это было то, что она изначально хотела ему сообщить.
«А кто так обзывается, тот сам так называется», — собирался было просигнализировать ей Марек, но тут на столик коршуном обрушилась рука бармена и ловко сцапала оставленные без присмотра стаканы.
— Прошу прощения, что вмешиваюсь в интимное, — он без тени деликатности обшарил обоих взглядом, — но вам, может быть, повторить или как?
— Ага, — Ратка небрежно тряхнула головой, даже не поглядев в его сторону. — Мне то же самое, только без содовой.
— То есть чистый джин, — понимающе кивнул бармен. — Ладно-ладно, не буду больше вас отвлекать. Поди, о свадьбе шепчетесь?
— О бомбе, — выдала Ратка и скроила непроницаемое лицо. — Прошу вас, ради всего святого, завтра в двенадцать часов дня даже не появляйтесь на центральной. Завтра там будет… — она выдержала долгую паузу джеймс-бондовского злодея, — горячо.
— Она шутит, просто шутит, сэр! — поспешно вмешался Марек, вспотевший от ужаса: он боялся, конечно, не столько бармена, сколько типчика с газетой. А ну как это не шпион, а совсем наоборот — полицейский под прикрытием? — Репарата, извинись, пожалуйста, и объясни, что ты это всё выдумала…
Ратка расхохоталась так, что едва не грохнулась со стула. Что самое обидное — бармен тоже ехидно похихикал у себя за стойкой, доливая ей джин.
— Мистер, то, что вы не понимаете шуток, не значит, что и все остальные их не понимают, — он передал Ратке стакан. — Пейте аккуратнее, тут яд.
Ратка сделала длинный глоток и тут же задёргалась в воображаемых конвульсиях, закатив глаза и высунув язык. Марек и сам сознавал, насколько это глупо, но всё же его пробрала дрожь. Он слишком хорошо помнил до сих пор, как выглядят настоящие трупы, сколько длится агония, как наступает смерть. Ему и в голову бы не пришло смеяться над такими вещами — с ещё меньшей вероятностью, чем пришло бы в голову выбросить свежий хлеб в помойное ведро. И если с бармена, который, по всей видимости, смерть видел только по телевизору, пусть и в прямом эфире, спроса особого быть не могло, то вот Ратка…
Нет-нет, подумал он, это опять голос зависти и ничего больше. Я должен радоваться за неё, что она позабыла все прежние ужасы и может шутить про бомбы и покойников. Что может шутить в принципе. Что она живёт лучше, чем я. Ведь должен же?..
Ратка сосредоточенно потягивала джин и пялилась в телевизор с таким вниманием, что и Марек обернулся посмотреть на шипящий экран. Кажется, там был тот комедийный сериал про странноватую жену — но он не стал бы утверждать с уверенностью, что именно там идёт, потому что помехи съели лица актёров почти полностью, а голоса разобрать было и подавно невозможно.
— А что это у вас такое с телевизором? — поинтересовалась она после грандиозно громкого глотка. — Ни глазами, ни ушами ничего не разберёшь.
— Это после грозы прошлогодней, — охотно пояснил бармен. Ага, подумал Марек, а мне-то ты наврал, что помехи…
— Что ж вы его не почините? — скривилась Ратка. — Он меня раздражает, даже пить невкусно. Я раньше думала, это содовая шипит, а теперь смотрю — нет, он. — Это, наверное, тоже была шутка, так что Марек на всякий случай посмеялся. — Ну, включите тогда хоть радио, что ли.
— За разумную дополнительную плату, — подмигнул бармен и нырнул в подсобку. Марека сперва от таких непредвиденных трат чуть удар не хватил, но тут он сообразил наконец, что и это была шутка, и постарался заставить себя расслабиться.
Из подсобки полилась простенькая старомодная мелодия — милые девчачьи голоса напевали что-то о часовне любви. Марек не разбирался в таких вещах, но, кажется, этой песне было не меньше пяти лет. Теперь такие популярностью не пользовались.
Ратка вскочила так стремительно, что у Марека закружилась голова. Ещё сильнее она закружилась, когда он сам вставал из-за стола, принимая протянутую руку.
— Я хочу танцевать, — шепнула Ратка и прижалась своей стриженой беленькой головкой к его плечу, скрытому за толщей громоздкого застиранного пиджака.
— И я хочу, — выдохнул Марек в её пахнущие мятным мылом волосы. — Но здесь так мало места…
