Ладушка была Митюшина любимица, потому что других детей им с коброй-змеёй бог не дал, кобру-змею он не любил, как и она его, а мать, Тамару то есть Петровну, больше уже не то что любил, а боязливо, грустно жалел, как чужую старуху с паперти. Что Ладушка ни хотела — всё он исполнял: деньги были, воля его на то была тоже. Всё с нерусскими певцами он ей покупал, ещё — нерусские сладости в больших нерусских коробках и русские книжки авторов с нерусскими именами. Вот и в этот раз, видно, стоило ей к отцу прибежать, Митюша тут же и исполнил — и оттого на следующий день, или послеследующий, или через неделю, явился к Тамаре Петровне врач.
Тамара Петровна врача не хотела, боялась. Очень она не любила врачей. Врачи всегда больно били ей по больным без того коленкам, а на все жалобы отвечали: «А что вы хотели? Возраст…» Это ещё были, можно сказать, лучшие врачи, самые честные и порядочные. Нечестные были другие, хитрые. Они не били, только спрашивали разные неважные вещи, кивали и прописывали кучу лекарств, которые не помогали, чтобы старые и больные ходили к ним снова и снова и несли с собой свои деньги, пока не станет денег или их самих.
По этому, Ладушкиному, врачу сразу видно было, что он из вторых — по тому хотя бы, что он был платный. Приехал — руки помыл, обувь снял. Увидела Тамара Петровна высокое, белое — длинную гибкую спину, голову где-то у потолка, большие ступни в серых шерстяных носках. Здоровый, подумала с неодобрением — на чужих болячках здоровье себе наживший. От него происходил гулкий топот, голос рождался в животе и выходил с трудом из узкой трубы гортани.
— Вы — Тамара Петровна? — просунулось сквозь трубу.
Тамара Петровна подтвердила:
— Я.
Носки подшлёпали к ней поближе.
— Ну, давайте и я представлюсь тогда. Или вам меня и так представили?
— Представить-то представили, да помнить-то не помню.
— Это я понимаю, — покивал вроде как, остановились носки у границ дивана. — Андрей Львович, можно просто Андрей. Клинический психолог-геронтолог — то есть занимаюсь конкретно пожилыми людьми, изучаю процессы, протекающие у них внутри и, если можно так выразиться, вовне… но об этом, наверное, позже. Вы расскажите пока — беспокоит что-нибудь?
Внутри… Что он, в черепушке, что ли, будет теперь у неё ковыряться? Или ещё где? Нет, если психолог — так это в черепушке, там, где водятся её мысли и на месте большинства — пустота: ушли на обед до второго пришествия. Тамара Петровна посмотрела ещё на Андрюшку — так его решила называть, потому что он ей в Андрюшки годился. Вроде бы никаких таких инструментов он при себе не имел, так что Тамара Петровна от этого подуспокоилась. Митюша с Ладушкой в коридоре маячили, то и дело совали обеспокоенные лица в дверной проём меж ним и комнатой: иногда совались оба, сталкивались плечами и кусками головы.
— Ну что? — Андрюшка спросил.
— Что? — Тамара Петровна переспросила.
— Давайте я вам тогда повторю вопрос. — Так Тамара Петровна поняла, что до этого был уже вопрос, а она забыла. — Чувствуете себя как? Что беспокоит, на что жалуетесь?
— Чувствую себя как все себя чувствуют, кто старый… Да вы не думайте, здоровье у меня нормальное, хожу сама, и в туалет, и так просто. И ем сама, и моюсь сама, даже по лестнице ходить могу, если уж совсем надо… Хуже быть могло и будет, если не сподоблюсь помереть вовремя, а лучше-то уж не будет. Не бывает даже сейчас такого в нашей медицине, чтобы из старой молодой стать. Может, за границей где и бывает, а у нас не бывает.
Андрюшка слушал, кивал, будто что понимает.
— Хорошо, — сказал, — попробуем так. Вы живёте только в одном времени или выпадаете в разные?
Этим вопросом ударил он Тамару Петровну в самое её беззащитное, и оттого ей охнулось тяжело.
— Лекарства я никакие пить не буду, вы мне это не втюхивайте, — перешла сразу в оборону, что уж ещё оставалось делать. — И в психушку я вам не дамся, помру, а не дамся, и голову резать не дамся, так вы и знайте!
— Вам никто такого и не предлагает, — Андрюшка усадил долговязое тело на диван, сложился вдвое, подогнул длиннющие ноги, и Тамара Петровна смогла наконец увидеть хоть как-то его лицо. Лицо было ничего — моложавое, человечье, с серыми глазами и точкой-родинкой в углу одной щеки. — Лечить это невозможно, да, в сущности, и не нужно, поскольку представляет, на мой взгляд, вариант нормы и, более того… Да вы заходите, господи, не стесняйтесь. Будьте как дома.
Это он сказал и на дверь покивал, где обретались Митюша с Ладушкой. Друг за другом они неуверенно втекли внутрь. Садиться не стали.
— И, более того, — продолжал Андрюшка, незабывчиво вернувшись к тому, на чём и остановился, — то, что вы испытываете, — это интересный и не изученный пока в достаточной мере феномен. Скажу вам прямо, над ним во всём мире работает сейчас не более десяти человек, а в России, кажется, только я, если не считать моих учеников, которые пока ещё только учатся…
Митюша хмыкнул. Ладушка цыкнула. Тамара Петровна молчала и звуков никаких не издавала: слушала дальше, пыталась понять.
