Толпа нервно заерзала. Исик посмотрел на гавань. Эта женщина была сумасшедшей, раз их провоцировала; она не знала глубины их боли. Он испытал холодный укол дурного предчувствия: не страха, а осознания того, что этот момент, как и тот, на палубе «
Молчание сгустилась. Город Ормаэл застыл как вкопанный, единый разум созерцал старую седую женщину на ящике. Наконец, Маиса медленно подняла руку, словно желая ухватиться за кусочек ночи. Ее голос прозвучал в темноте, как зов сирены.
— Ормаэл не хочет убивать меня, потому что Ормаэл назван по праву. Народ Утробы Утра нельзя вечно держать в страхе в темноте. Я получу свой трон. Я увижу мир, где воры и убийцы будут наказаны — и вы, и эта ночь никогда, даже через тысячу лет, не будут забыты.
К следующему утру ее силы в горах удвоились, и добровольцев, готовых присоединиться к флоту повстанцев, было больше, чем кораблей, которые могли их вместить.
Глава 21. СПУСК С ГОР
Почва горы Уракан промерзла и была твердой, как дуб; путешественники не могли похоронить своих умерших. Они отнесли тела на ровное место к югу от Водного Моста и там соорудили каменные пирамиды над Кайером Виспеком, Таулинином и тремя другими павшими селками.
Прежде чем закрыть лицо своего мастера, Неда окунула палец в кровь, которая все еще сочилась у него со лба, затем провела по пальцу языком. Пазел стоял рядом с ней, не в состоянии облегчить ее боль. Если бы Виспек умер дома, там была бы чашка молока, в которую можно было бы добавить эту каплю крови, и любой присутствующий мзитрини ее бы попробовал.
Рука на его плече: Герцил. Воин поманил его рукой, затем присел на корточки рядом с Недой, которая удивленно подняла на него глаза. Герцил прижал большой палец к кровоточащему пятну на лбу Виспека, затем дочиста облизал палец. И выжидающе взглянул на Пазела.
Пазел заставил себя это сделать. Ему было противно, но потом до него дошло, что он отдает дань уважения человеку, который вернул ему сестру, и благодарность вновь нахлынула на него.
На склоне утеса Болуту преклонил колени и вознес молитву лорду Рину о безопасности его друга, Большого Скипа Сандерлинга, а селки спели в честь друга, убитого
Таша и Герцил смотрели на тело огрессы, все еще лежащее в текущей воде акведука.
— Она была несчастным созданием, — сказала Таша. — Это было видно по ее глазам.
— Из Трандаала никогда не исходило ничего, кроме боли, — сказал один из селков. — Но огры приложили руку к их собственным страданиям. Я слышал, что их вожди находили страх и убийство настолько полезными для завоевания, что не могли думать ни о чем другом и, в конце концов, впали в странное поклонение боли, даже причиняя ее самим себе. Со временем эта практика притупила их чувства и разум, пока у них не осталось ничего, кроме желания причинить боль и нескольких смутных воспоминаний о прежних временах.
— Давайте попробуем передвинуть тело, — сказал принц Олик. — Это слишком мерзкая штука, чтобы оставлять ее гнить в акведуке.
Работая сообща, шестеро людей, трое длому и четверо селков едва сумели втащить огромный труп на край моста, где он мгновение балансировал, прежде чем свалиться в ущелье. Когда огресса падала, жестокая железная корона соскользнула с ее головы и зацепилась за зазубренный шпиль тридцатью футами ниже, где и повисла как зловещий венок.
— Это послание для волшебницы, когда она в следующий раз пришлет сюда своих созданий, — сказала Лунджа.
— Да, — сказал Герцил, — но мы должны быть далеко, прежде чем она это сделает. Если Рамачни одержал верх над
Он повернулся к четырем селкам:
— Кто из вас теперь будет вести нас? Ибо в моих глазах горы все еще остаются лабиринтом, а море все еще далеко.
Один из селков, более темноволосый, чем его товарищи, покачал головой:
