С работы он приносил детям ставшие ненужными макеты, да и сам рисовал, чтобы те их потом вырезали, кое-какие здания, попавшиеся ему на глаза в международных журналах. Вот вырастут и будут, быть может, вспоминать, что в детстве играли с макетом Баухауса в Дессау и с башней Эйнштейна Эрика Мендельсона: она, похожая сразу и на маяк, и на башню замка, нравилась им больше всего. Однако нельзя сказать, что Игнасио Абель просто снисходил к тому, чтобы развлекать детей, или что проявлял в общении с ними столь похвальное терпение. Дело в том, что свойственная ему любовь к архитектуре сама отчасти выросла из сосредоточенной, с уходом в себя, детской игры. Ему нравилось вырезать и складывать бумагу; сгибаемые уголки пустой картонной упаковки из-под лекарства вызывали у него немедленное тактильное удовольствие: те же чистые, доступные для восприятия подушечками пальцев формы, что доступны и для глаз; те же сходящиеся линии, лестницы, углы. А какое это удивительное изобретение — лестница: идея, столь далекая от всего естественного, природного, пространство, что образуется прямыми углами, всего лишь изломанная линия на чистом листе бумаги, в принципе столь же бесконечная, как и спираль, или как те две параллельные линии, чье определение затвержено еще в школе: <…не имеют точек пересечения, даже если продолжаются бесконечно долго». Такие близкие друг другу, но обреченные никогда не встретиться в силу какого-то страшного проклятия, подобного тому, что обрекло Каина на вечное, до скончания дней, хождение по миру с печатью пепла на лбу. От его чутких и ловких рук, от сумрака слов и детских страхов мгновенными импульсами уходит в глубь времен чувство: как будто двигаясь по очень длинному коридору к светящемуся на другом конце слабому огоньку, он видит мальчика, каким он был сам много лет назад, видит его в комнате с низким-пренизким потолком, склонившегося над тетрадкой, видит, как он медленно ведет по бумаге деревянной ручкой-вставочкой, обмакивая перо в чернильницу, не обращая никакого внимания на все то, что вокруг, на то, что оказывается за пределами узкого круга керосиновой лампы (в подвальное окошко солнце не проникает, в отличие от топота людских ног, цоканья копыт, скрипа тележных колес; вечный гомон уличных торговцев; гнусавые голоса слепцов с их песнями о разбойниках; как-то вечером стук копыт и скрип колес затихли возле их окна, а он даже не поднял голову от своих тетрадок, от вырезанных фигурок; кто-то постучал в дверь, и он, к своей досаде, вспомнил, что матери дома нет, куда-то ушла, и что дверь придется открывать самому: в телеге привезли какой-то куль, накрытый мешками).
