Когда дети были маленькими, Игнасио Абель любил рисовать им картинки, делать для них макеты и вырезать из картона домики, машинки, животных, деревья, кораблики. Начинал рисовать маленькую собачку в углу альбомного листа, и рядом с собачкой вскоре поднимался, как цветок из земли, очень высокий фонарь, а возле него — окошко, обраставшее целым домом, на крыше которого, рядом с трубой, появлялся кот, а над ним долькой дыни — месяц. Лита и Мигель с замиранием сердца следили за этими чудесами, как можно ближе придвинув рожицы к альбому, упершись локтями о стол, так обступив отца, что ему едва хватало места продолжать рисовать, оспаривая друг у друга близость к папе, которой они так редко могли насладиться, ведь им почти никогда не разрешалось проникать в занимаемое взрослыми пространство. Оба они жили в детской — комнате, совмещающей функции спальни, класса и игровой, а также в задних помещениях, где царили служанки и где не соблюдались строгие нормы и правила — тишины и разговоров вполголоса, которым немедленно приходилось следовать, едва попадешь на территорию взрослых. Это были кухня и гладильная комната, где Мигель проводил битые часы, слушая громкие, с криками, диалоги служанок и радио, вещавшее целыми днями, и куда через выходящее на задний двор окно доносились голоса других девушек, в услужении у соседей, где звучало радио с его пронзительными песнями и рекламой, с большим вниманием воспринимаемой всеми присутствующими. Весь этот люд переговаривался, стараясь перекричать друг друга и демонстрируя выговор, которому Мигель подражал с необыкновенным мастерством, хотя и старался скрывать свои успехи от отца. В остальных частях дома следовало с величайшей осторожностью открывать и закрывать двери, ходить на цыпочках, беззвучно, особенно вблизи кабинета отца или родительской спальни, комнаты с занавешенными гардинами окнами, куда столько раз на дню удалялась мать с ее бесконечной головной болью или другими, менее внятными недомоганиями, которые очень редко получали точные наименования или вдруг оказывались столь серьезными, что требовали присутствия доктора. В кухне голоса служанок и радио смешивались с бульканьем воды, шипением масла на сковородках и дымом от печки, а в комнатах прислуги частенько появлялись самые живописные и фантастические персонажи: разносчики, бродячие торговцы с дочерна загоревшими лицами и в грубых деревенских одеждах, вместе с товаром: сырами, кувшинами меда, с цыплятами или кроликами головами вниз, связанными за задние лапы. Однако дверь, отделявшая служебные помещения от остального дома, должна была пребывать в плотно закрытом состоянии, и детей, в особенности Мигеля, имевшего самое смутное представление о своем месте в этом мире, завораживала эта строгая, установленная поперек их дома граница, свободно перемещаться через которую было позволено лишь им: по обе ее стороны различными были не только лица и звуки, но и манера речи, и даже запахи — запахи и вещей, и людей: по одну сторону пахло оливковым маслом, едой, рыбой, кровью только что забитого цыпленка или кролика, потом служанок, таким терпким, когда они работали, или же потом разносчиков, поднявшихся на пятый этаж пешком по черной лестнице; по другую сторону пахло лавандовым мылом, которым пользовалась их мать, и отцовским одеколоном, воском для мебели, сигаретами со светлым табаком, которые курили гости.
