Он жил как все: в оцепенении и возбуждении, осаждаемый приступами отвращения и страха, но и скуки, опутанный по рукам и ногам своими обязанностями и желаниями, не имея времени остановиться и оглядеться по сторонам, возможно подмечая какие-то признаки, но не давая себе труда поразмышлять над их значением, над тем, что они предвещают. Это было время ликвидаций, и им предстояло стать тотальными и абсолютными. Что же мог он понять и исправить, если ничего не видел, если не оказался способен позаботиться даже о том, чтобы Аделе не попался на глаза маленький ключик в замке ящика его письменного стола, если не замечал, как на протяжении месяцев, день ото дня, менялись выражение ее лица, тон ее голоса, ее взгляд. То, чего можно было бы не допустить, уже не исправить. Пусть предатели не ждут снисхождения — его не будет. Двенадцатого марта в половине девятого утра полицейский-телохранитель Хосе Жисберт останавливает свой взгляд на университетском преподавателе, социалисте Луисе Хименесе де Асуа{76}, которому он только что спас жизнь, накрыв своим телом, заслонив от пуль; перед смертью, фонтанируя кровью изо рта, он с каким-то удивлением, хватаясь обеими руками за лацканы его пальто, произносит: «Меня убили, дон Луис». И эти мертвецы, которых никто не вернет уже к жизни, — всего лишь малая доля тех, кому теперь предстоит умереть. Младший лейтенант Рейес, пятидесятилетний служащий жандармерии, уже собиравшийся подать в отставку, в гражданской одежде несет службу возле президентской трибуны на параде в День Республики, когда неожиданно происходит что-то такое, чего никто так и не смог понять, — водоворот в толпе, столь же необъяснимый, как смерчи этой капризной весной: неизвестные стреляют в него, он падает, а стрелявшие скрываются в толпе, оставшись неузнанными. Жарким днем седьмого мая, уже под вечер, капитан Хосе Фараудо{77}, довольно заметный республиканец и социалист, выходит об руку с женой прогуляться после ужина по улице Листа; на перекрестке с Алькантара несколько юнцов догоняют его и стреляют в упор, остолбеневшая супруга думает, что услышала звуки петард, а муж просто обо что-то споткнулся. Лавина, обвал или оползень происходят в соответствии с законами динамики. Пройдя определенную точку невозврата, пожар уже нельзя остановить, и он не утихнет, пока не иссякнут горючие материалы. Крошечные человечки, озаренные пламенем, размахивают руками, льют в огонь воду, что успеет испариться раньше, чем достигнет огня, или, того хуже, только его подстегнет, и человечки суетятся вокруг, громко кричат, но рев пожара заглушает их потешные голоса. Капитан Фараудо упал вниз лицом совсем недалеко от освещенной витрины агентства путешествий, возле которой Лита Абель с братом каждый день делали остановку, разглядывая макет трансатлантического лайнера, курсирующего по линии Гамбург — Нью-Йорк, точно такого же, как тот, на котором, как они думают, они в начале осени поплывут в Америку. Ощущаемая телом тревога от слов, увеличенных в типографии или усиленных микрофоном до гигантских размеров, впервые охватила его сразу после его приезда в Германию в 1923 году: слова плакатов и транспарантов на демонстрациях, слова, наполнявшие целые площади звуковой мощью, воздействию которой раньше он никогда не подвергался; слова как восклицания, как оружейные залпы, пробуждавшие рев толпы или заставлявшие ее умолкнуть, гремя над головами железной силой огромных громкоговорителей, слова, размноженные посредством радиоточек, ставших вездесущими. В Испании таких почти еще не было, и перед его отъездом в Германию они еще не обладали достаточной мощностью. В Берлине, а потом в Веймаре его первоначальные языковые трудности и незнание всех деталей политической ситуации в стране способствовали тому, что политические манифестации и парады воспринимались как отличавшиеся грозной примитивной грубостью: плеск знамен, военные марши в исполнении духового оркестра, миллионы ног, в унисон двигающихся строевым шагом, толпы ветеранов войны в старой потрепанной форме, без устали выставляющих напоказ жуткое многообразие полученных увечий; а где-то там, вдали, на балконе размахивает руками почти невидимая, едва различимая глазом кукольных размеров фигурка, однако ее крики, усиленные громкоговорителями, перекатываются над неподвижными головами и уплывают вдаль эхом далекой битвы. Тринадцать лет спустя Игнасио Абель с ужасом наблюдал за тем, как его город и страну затапливает тот паводок. На арене для боя быков в Сарагосе при майской жаре охрипшие от ярости глотки ораторов-анархистов провозглашали неизбежное наступление эры свободной любви, ликвидацию государства вместе с армией и приход анархо-коммунизма. На мадридской арене для боя быков в водовороте плещущих красных знамен перед огромным портретом Ленина дон Франсиско Ларго Кабальеро, приветствуемый десятками тысяч глоток в качестве испанского Ленина, подобно древнему пророку Апокалипсиса, предсказывает скорое пришествие Союза Иберийских Советских Республик{78}, национализацию и коллективизацию земли, фабрик и заводов вкупе со свержением буржуазии и уничтожением эксплуатации человека человеком.
