Возможно, именно тем вечером он и увидел первого убитого. Поскольку тот был первым, ему и запомнилось его лицо — вернее, то, что от него осталось, — в гораздо больших подробностях, чем почти все лица мертвецов, на которые он насмотрелся в то лето и в первые недели золотой и кровавой осени в Мадриде, до бегства, до поспешного и стыдного дезертирства. Первого выстрела Игнасио Абель не услышал, он просто его не распознал, хотя выстрел раздался в непосредственной близости: по ту сторону высокого окна кофейни, где они с профессором Россманом вели беседу. Звук раздался на фоне привычного шума дорожного движения, особенно громкого, потому что все произошло в двух шагах от слияния улицы Алькала и проспекта Гран-Виа, да еще и в час пик, когда служащие покидают свои конторы. Слух нужно тренировать: поначалу выстрелы просто не слышишь. Они звучат скорее как маленькие ракеты фейерверка, как петарды, как чих выхлопной трубы автомобиля. На одной из террас на улице Торрихос юнцы открывают огонь по группе фалангистов, которые потягивали пиво в тени парусинового навеса, и в завязавшейся перестрелке погибает девушка, в одиночестве сидевшая за соседним столиком, никому не знакомая. Этот звук — сухой щелчок, очень короткий — совсем не похож на выстрелы в кинофильмах и еще менее — на тот патетический грохот, который изображает звук выстрела в театре. Мстя за нападение на улице Торрихос, грузовичок встает на тротуаре, прямо перед выходом из здания, где располагается Всеобщий союз трудящихся, и несколько выходящих из профсоюзного здания молочников погибают, изрешеченные пулями, а из перевернувшихся бидонов с молоком растекается огромная лужа, в которой молоко мешается с кровью. То, что нечто произошло, Игнасио Абель понял в тот момент, когда к окну развернулись головы сидящих за соседними столиками в кафе «Аквариум»: следующую череду выстрелов распознать было уже легче — по сопровождавшим их смутным выкрикам; секундой позже пропал и уличный шум: рев двигателей, клаксоны такси, звон трамвая. Вдруг за столиками никого не осталось: словно от резкого звука с места сорвалась стая птиц. Опрокинутые стулья, стаканы с пивом и нетронутые чашечки с кофе на круглых мраморных столиках, бутылки с сельтерской водой, концентрирующие на себе свет в тени навеса, сигареты в пепельницах. За оконными стеклами и в открытых окнах соседних зданий видны люди — они молча наблюдают. Лежащее поперек тротуара тело все еще дергается в слабых конвульсиях, одна рука напряжена и как будто царапает землю, одна нога подрагивает. Чем-то оно напоминает куклу или манекен, выпавший из витрины магазина: безупречный костюм из легкой светлой ткани, первоклассного качества туфля на дрожащей ноге, носок в ромбик. По сохранившейся половине головы проходит прямая линия пробора, разделяя приглаженные бриолином волосы; вторая половина представляет собой желеобразную массу из крови и серого вещества мозга, забрызгавших витрину, где улыбающиеся картонные головы, венчая малюсенькие тела, демонстрируют шляпы грядущего летнего сезона. Рассыпавшись по тротуару, в пятнах крови, шевеля страницами под мягким вечерним ветерком начала июня, лежат фалангисгские газеты, продажей которых был занят этот молодой человек, громко рекламировавший товар перед уличной террасой, когда рядом с ним остановилась машина — ровно на то время, чтобы успеть стеклу дверцы опуститься и высунуться из него дулам пистолетов, как рассказывал потом один из немногочисленных свидетелей, который хоть что-то видел сам: смертельно бледный, прихлебывающий коньяк мужчина с дрожащим голосом, к которому приковано все внимание официантов и клиентов. «Сегодня прилетело одному из этих, — заметил кто-то рядом с Игнасио Абелем, — а вчера вот барчуки из „Фаланги" прихлопнули на том углу продавца газет коммунистов». — «Счет один — один, как на футболе». — «Точно, а завтра — переигровка». К тому времени уже подъехала машина скорой помощи и забрала тело, муниципальные работники с помощью швабры и сильной струи воды из шланга отмыли тротуар, а уборщица магазина головных уборов водила суконкой по сверкающему стеклу витрины под надзором курившего сигару господина в костюме в полоску, который время от времени склонялся к витрине, проверяя поверхность на отсутствие разводов. Двое штурмовиков в синей форме и высоких сапогах нехотя прошли по тротуару, по которому уже снова гуляли люди, в еще большем количестве и лучше одетые, направлялись в кино или уже покинули кинотеатры, в свете только что зажженных фар проходили под навесами с названиями фильмов и только что включенной подсветкой витрин. Игнасио Абель и профессор Россман возвращаются за столик возле окна. В электрическом свете профессор Россман неожиданно показался ему постаревшим, хуже одетым, в том же темном костюме, что и зимой; еще более странным в своем несчастье, в изгнании, в мучительной пытке ясновидящего, на предсказания которого никто не обращает внимания, носителя дара предсказания, который ничем не помог и ему самому, не позволил избежать ни единой ошибки, не смог предотвратить будущее несчастье. На тротуаре, снуя между вновь занятыми столиками, молодые фалангисты опять рекламируют свои газеты, кое-кто из них теперь, когда штурмовики удалились, запоздало размахивает пистолетами, выкрикивая лозунги, тонущие в уличном шуме, те лозунги, которые люди на террасе кафе, казалось, не слышат, точно также как никто, очевидно, не замечает синие рубашки, портупеи, металлический блеск оружия. На перекрестке улицы Алькала и проспекта Гран-Виа другие фалангисты внимательно следят за потоками людей и автомобилей, намереваясь предотвратить очередное нападение. И даже на таком расстоянии Игнасио Абель с неудовольствием узнает в одном из них брата Аделы.
