«Никто абсолютно ничего не желает видеть, друг мой, а если кто-то что-то и заметил, то промолчит об этом и постарается как можно скорее забыть, — сказал однажды вечером профессор Россман в мадридском кафе „Аквариум" через несколько минут после того, как на улице прогремели выстрелы и молодой мужчина упал замертво в странной позе да так и остался лежать на тротуаре Гран-Виа: голова расколота, кровь и мозги медленно стекают по витринному стеклу магазина головных уборов, — а если о чем-то и скажет, то его поднимут на смех, назовут сумасшедшим или обвинят в желании накликать катастрофу, потому что его слова вызовут раздражение тех, на кого он покажет пальцем. „Все не так страшно, — скажут они, — вы преувеличиваете и этим преувеличением и этой своей тревогой подвергаете нас опасности". Я ведь тоже не хотел ни видеть, ни понимать — не подумайте, что сам я был умнее. Глаза мои открылись, только когда ничего уже нельзя было изменить. Увидев, я вовремя предпринял кое-какие усилия, так что мне удалось-таки уехать, но даже и тогда я был слеп, поскольку знал, что совершаю еще большую ошибку, но позволил себя увлечь, сказав самому себе, что, возможно, ошибаюсь я, а моя дочь — права, что правота на стороне ее и ее товарищей. Тогда, три года назад, мы без лишних проблем могли бы эмигрировать в Америку — как вы знаете, кое-кто из моих именитых коллег уже там. Мы могли бы уехать и в Прагу, или в Париж, или намного раньше отправиться прямо сюда, в чудесный Мадрид. Я думал тогда написать вам, любезный мой ученик, мне ведь попалась на глаза заметка о том, что правительство Испанской Республики предлагает профессору Эйнштейну кафедру и раскрывает объятия другим беглецам из Германии. Но я так ничего и не сделал, не доверился ни своему чутью, ни, что еще прискорбнее, своему рациональному мышлению, которое меня предупреждало. Я не решился пойти наперекор дочке. И чтобы не огорчать ее, не хотел замечать того, чего она не видела. Мы прибыли на советскую границу, и какие-то официальные лица, целая делегация, вошли в поезд нас встретить. Они заключили нас в объятия, потом откупорили бутылки с водкой — чокнуться с нами, представителями немецкого народа и антифашистами, а дочке вручили огромный букет алых роз. Но глаза-то у меня были раскрыты: я смотрел и видел, как раз в тот момент я видел нищих попрошаек на станции, видел страх в глазах других пассажиров, как только к ним приближались товарищи моей дочери, поднявшиеся в вагон, чтобы нас поприветствовать, я отдавал себе отчет в том, как косо смотрят на нас пассажиры поезда, в том, как каждый из них пугался, стоило кому-то из нас сказать им хоть слово. Но я не захотел осмыслить то, что видел. Извините меня за то, что это вам говорю я, иностранец: вы тоже не желаете видеть, вы тоже делаете вид, что не слышите».
