Проходили дни и целые недели, а он ничего не делал и не говорил; приближалось лето, до отъезда оставалось все меньше времени, но все это было не так страшно, потому что знал об этом только он сам: так чувствует себя кассир, которому недостача кажется пустячным преступлением, пока касса еще не снята и никто ни о чем не догадывается. Накануне поездки в Германию двенадцать лет назад он вел себя точно так же: хворающий новорожденный сынишка, так и не оправившаяся после родов Адела, а он прячет в карман письмо с подтверждением стажировки и никому ничего не говорит, все еще выжидая — но чего? Тщательно сотканная видимость обыденности сама по себе — весьма посредственное средство спасения от катастрофы. Ходить каждый день на работу, являя взглядам сотрудников безукоризненный внешний вид, следить, как поднимающиеся за окнами здания и проложенные проспекты все больше становятся похожи на крупноразмерный утопический макет Университетского городка с его абстрактными строениями в окружении бульваров и спортивных площадок, с его прямыми, как стрелы, проспектами и петляющими тропинками, по которым однажды пойдут жизнерадостные компании студентов, несмотря на низкие темпы работы, несмотря на недостаточное финансирование и бюрократические проволочки, несмотря на поистине апокалиптических глашатаев забастовки и анархистской революции, которые появлялись на стройке, размахивая красно-черными знаменами и потрясая автоматами. Каждый день вставать с постели, завтракать с Аделой и детьми, уставившись в газету и безнаказанно вызывая в недоступном для других воображении образ нагой Джудит Белый, а с улицы через балкон веет свежестью майского утра, напоенного ароматом цветущих молодых акаций; и бьется, толкается запертая в нем страстная любовь к Джудит (он позвонит ей, как только выйдет из дома, из первой же телефонной будки, а еще лучше — закроется прямо сейчас у себя в кабинете и тихо попросит ее скоро, как можно скорее, прийти к нему, все равно куда — в дом свиданий, в кафе, в парк Ретиро), и, подобно злокачественной опухоли, растут пока едва ощутимая тяжесть отложенных решений и размер процентов по кредиту. Чем больше усугублялся этот недуг, тем сильнее становилась необходимость ничем его не выдать, не утратить контроль над тем, что видят и слышат другие. Выходить на улицу, нимало не заботясь, что возле парадной тебя может поджидать убийца с пистолетом. Быть настолько погруженным в расчеты или чертежи, что и выстрелы не заставят оторваться от них дольше чем на мгновение. Не выйти в коридор в поисках масляно учтивого курьера с разложенной на подносе почтой. Не позволять себе недвижно смотреть на телефон, как будто одного внимательного взгляда достаточно, чтобы разбудить в аппарате звонок, предвестник голоса Джудит в трубке. Он все же набрался мужества, чтобы позвонить доктору Негрину в Конгресс депутатов, и неизвестная секретарша доставила ему огромное облегчение, сообщив, что дон Хуан не у себя, но она непременно передаст его сообщение, как только тот вернется. Перестрелка затихла; где-то вдалеке, приближаясь, голосила сирена то ли скорой помощи, то ли автомобиля штурмовой гвардии. Собственная его секретарша внезапно, без стука, врывается в кабинет: она крайне взволнована, принимается сбивчиво о чем то говорить, и Игнасио Абель едва успевает прикрыть папкой с документами начатое им письмо к Джудит Белый.
— Это анархисты, дон Игнасио, и пикет забастовщиков. Подкатили на машине, прям как в кино, встали перед медицинским факультетом и давай палить в рабочих из дневной смены, называя их фашистами и предателями рабочего класса. Но тут из окон той же монетой им ответили парни из социалистической милиции, они были начеку…
— А полиции не было?
— Да где уж ей быть. Эти-то, как всегда, подъехали, только когда люди с оружием уже успели убраться восвояси. Видели бы вы ребят из милиции — тех, что им отпор дали. Стекла в машине — вдребезги! А уж какая лужа крови после них осталась, когда уехали… Кто-то из них точно свое получил.
