Эутимио остановил на нем полный недоумения, но и безграничной снисходительности взгляд, как в те далекие времена, когда Игнасио был неловким пухлым мальчиком и Эутимио приходилось его всячески подталкивать, когда тот карабкался на первый ярус лесов.
— Вот что я вам скажу, дон Игнасио: ничего вы уже не понимаете. Дело, видать, в том, что, когда люди отчаялись, разумно поступать они уже не могут. Дискуссии совсем не мой конек, но вот с этой штуковиной в руках молчать меня никто не заставит и рот мне не заткнет.
— Молчать? Нет, Эутимио, заставят не молчать — гораздо хуже: заставят умолкнуть на веки вечные. Хорошо, пусть у вас есть пистолет, но обладаете ли вы военной выучкой и сноровкой, чтобы противостоять этим гангстерам? И если кто-то отчаялся, потому что у него нет работы или дети его голодают, я пойму его, когда он пойдет и ограбит какой-нибудь магазин или банк или сотворит что-нибудь в том же духе. Понимаю и тех, кто скрывается возле стройки в сосняке и ждет темноты, надеясь ночью стянуть стройматериалы, и тех, кто приходит с утра пораньше, хоть мы их и не нанимали, приходит с надеждой, что, может, сегодня ему повезет, перепадет поденная работа. Меня просто всего переворачивает, когда охранники их ловят и надевают наручники или когда другие рабочие швы ряюг в них камни, отгоняя прочь, чтобы никто не покушался на то малое, что есть у них самих. Но скажите ж мне, чего добивались сегодняшние бедолаги с пистолетами или те, кто, весьма вероятно, приедет завтра, чтоб за них отомстить?
— Они хотят социальной революции, дон Игнасио. Чтобы не только повысили поденные заработки трудящихся, а чтоб сами трудящиеся заняли место тех, кто правит миром. Хотят перевернуть тортилью, говоря по-простому. Чтоб не было больше ни эксплуататоров, ни эксплуатируемых.
Вот и Эутимио, который всегда говорит образно и точно, как принято в рабочих кварталах Мадрида, тот самый Эутимио, чья речь подпитывалась жизнью улицы и чтением социальных романов, стал теперь выражаться так, как будто оглашает текст агитки или газетной передовицы. В кабинет с кипой бумаг на подпись вошла секретарша, и начальник участка немедленно опустил глаза и инстинктивно принял смиренный вид, попятившись к дверям, словно намереваясь уничтожить самый легкий намек на свою неподобающую близость к Игнасио Абелю. «С вашего позволения», — пробормотал он, склонив голову и обеими руками вцепившись в кепку. С лица его исчезли малейшие признаки фамильярности: вмиг он уничтожил все, что могло хоть как-то связать его самого с директором бюро, казалось, он мгновенно выбросил из своей памяти образ мальчугана, которому растирал окоченевшие от холода руки и смазывал жиром ранки в таком далеком теперь начале этого века, на темных предрассветных улицах, едва освещенных газовыми фонарями.
После работы он сел в машину и поехал домой, но вдруг заметил Эутимио — тот шел к далекой трамвайной остановке: голова опущена, шаг решительный, на плече — котомка с пустыми судками из-под сегодняшнего обеда, руки — в карманах. Вокруг него туда же, к трамвайной остановке, в единый поток стекаются ручейки рабочих от возводимых зданий, где на ночь останется только служба охраны и вооруженные охранники-добровольцы. Вечернее солнце горит огнем, отражаясь в только что вставленных новеньких окнах, все механизмы замерли, крюки подъемных кранов покачиваются в небе, рассекаемом ласточками и стрижами. Кое-где на перекрестках стоят патрули штурмовиков: там просят предъявить документы и проводят досмотр тех, кто покидает охраняемую территорию стройки.
— Садитесь, Эутимио, подвезу.
Он притормозил, замедлился до скорости пешехода, однако начальник участка не отреагировал на приглашение: слегка отвернув голову, лишь прибавил шагу. Ему, по-видимому, не хотелось садиться в автомобиль заместителя управляющего стройкой на глазах у всех.
— Да я вам всю обивку пылью перепачкаю, дон Игнасио.
— Не говорите ерунды, дружище. Разве не вы только сегодня предупреждали меня, что следует быть осторожным? Так вот, мне тоже не доставляет удовольствия глядеть, как вы в одиночку бредете по этим палестинам.
— За меня бояться не следует, дон Игнасио, на меня здесь никто зла не держит. — Он тяжело, с усталостью старика, опустился на сиденье автомобиля, не выпуская свой пистолет, черный ствол которого оказался наставлен на Игнасио Абеля. — А если найдется кто-нибудь, с кем мы не знакомы, так у меня, на случай нужды, есть вот эта штуковина.
— Лучше уберите-ка вы свой пистолет, а то, паче чаяния, не только салон перепачкаете, но и пульнете на какой-нибудь кочке и голову мне вдрызг разнесете.
— Ну и мысли у вас, дон Игнасио. Вы мне, чем старше становитесь, тем больше напоминаете вашего батюшку, покойника. А я всегда говорил: будь у нас побольше таких, как вы, барчуков, так и мир вокруг стал бы другим.
— Да как же вам не надоело обзывать меня барчуком? Разве я не трудящийся? Припомните-ка, что говорится в нашей конституции: «Испания является республикой трудящихся вне зависимости от типа труда…»{95}
