— Вам здесь нельзя без оружия, дон Игнасио, — с самым серьезным видом произнес Эутимио, провожая его к строящемуся медицинскому факультету в конце того дня, утро которого было ознаменовано перестрелкой. Эутимио был старше его всего на несколько лет, но выглядел почти стариком, хоть и гораздо сильнее: с прямой спиной, большими руками и задубевшим на солнце лицом, рассеченным поперечными, словно зарубки топором на стволе дерева, морщинами. — Вы чересчур рискуете, каждое утро приезжая на машине в одиночку и уезжая поздно, когда здесь уже никого.
Оружие, которое протянул ему Эутимио, как только закрыл за собой дверь его кабинета, выглядело гораздо внушительнее игрушки Негрина и намного проще или, лучше сказать, примитивнее пистолета брата Аделы. Оно походило на снятый с наковальни кусок металла, где под ударами молота приобрело некое подобие формы пистолета. Эутимио остался стоять: он так и не подошел к письменному столу, а кепку сжимал в руке. Игнасио Абель знал, что просить его присесть совершенно бесполезно. Так что он тоже встал, подошел к окну и оперся о раму, чувствуя себя крайне неудобно в своем кабинете и сшитом на заказ костюме, стыдясь мягкости собственных ладоней перед этим человеком, что знал его еще маленьким мальчуганом, которого брал с собой на стройку отец, чтобы сын по праздникам и в дни школьных каникул приучался к труду в бригаде каменщиков. И Эутимио, в те годы — ученик штукатура, о нем заботился: смазывал ему животным жиром руки, разъеденные мелом и известью, учил, как согревать дыханием подушечки пальцев, чтоб не обморозить их морозным утром. Этим парнем он как-то боязливо восхищался — чувство, которое нередко испытывает мальчик по отношению к тому, кто старше всего на несколько лет, но уже принят в компанию взрослых и занимается тем же, чем и они. К тому же именно Эутимио смотрел в лицо его отца перед тем, как его накрыли порожним мешком, на котором почти сразу стало расползаться пятно крови.
— Да ведь я близорук, Эутимио. И ни разу в жизни не сделал ни выстрела.
— Разве ж вы не служили в Марокко?
— Я оказался до такой степени ни на что не годным, что меня сразу же откомандировали в канцелярию.
— Негодным — нет, дон Игнасио, избалованным, если позволите мне откровенность. — В живых глазах Эутимио — покорного, с мятой кепкой в руках, слегка склонившего голову — блеснули симпатия и сарказм. — Негодных-то — без образования и длинной руки, — их в аккурат на передовую посылали, пушечным мясом, где те первыми и мерли.
— Попади в мои руки оружие, оно тут же станет источи иком опасности для всех, за исключением того, кто явится меня пристрелить.
— Оружие может спасти вам жизнь.
— В кармане капитана Фараудо был пистолет, но это не помешало им его застрелить.
— Эти подонки подошли сзади и стреляли в спину. Да еще и жена при нем была, под ручку.
— Защищать нас призван закон, Эутимио.
— Неужто и вы скажете, что принцип «око за око и зуб за зуб» ничего не стоит? Если нас убивают, мы должны защищаться. Один ихний — за каждого нашего мертвеца. Вы же знаете: я не из тех, кому кровь бросается в голову, но здесь, кажется, другого выхода нет.
— Так же говорят и они.
— Прошу извинить, дон Игнасио, но вы ничего не смыслите в классовой борьбе.
— Слушайте, Эутимио, неужели вы хотите сказать, что тоже в одночасье сделались ленинцем, как Ларго Кабальеро?
— Есть вещи, которых, при всем уважении, вам не понять. — Эутимио говорил медленно, четко выговаривая каждое слово. Он с юных лет слушал речи Пабло Иглесиаса{93} и ежедневно читал передовицы газеты «Эль-Сосиалиста»{94}, читал их вслух, громко и четко, чтобы жена понимала и чтобы самому быть уверенным, что каждое слово он произносит верно. — У вас наверняка имеется членский билет Социалистической партии и билет ВСТ, как были они и у вашего батюшки, царство ему небесное, но в том, что имеет отношение к классовой борьбе, важно не то, что ты прочел, а какая обувка у тебя на ногах или какие у тебя руки. Батюшка ваш начинал учеником каменщика, а когда с ним случилось несчастье, был уже начальником участка, но мы-то всегда звали его сеньор Мигель — не дон Мигель. А вы, дон Игнасио, прошу прощения, но вы — барчук. Не захребетник, не эксплуататор, потому что на жизнь зарабатываете своим трудом и благодаря своему таланту. Но вы носите туфли, а не альпаргаты, и помахай вы хоть пять минут лопатой или ломиком, ручки-то у вас тут же покроются волдырями, как бывало когда-то, когда вы еще пацаном были и ваш батюшка ставил вас с нами, каменщиками-штукатурами, в один ряд.
— Но, Эутимио, я всегда полагал, что классовая борьба ведется между хозяевами и рабочими, а не между рабочими, которые палят друг в друга, как сегодня утром, когда дело дошло до перестрелки. Все похватали оружие и давай стрелять: только почему в таких же, как они сами, в тех, у кого на ногах альпаргаты?
