Собравшись группами, люди возбужденно толковали о перестрелке, как утром понедельника обсуждали бы воскресный футбольный матч или боксерский поединок: ранен всего один рабочий, причем легко, несмотря на оглушительный грохот выстрелов и звон разбитых стекол, а у них — один или двое, это точно, и довольно серьезно ранены, судя по обилию крови: потоком текла из машины, на которой те ретировались; кровь яркая, алая и блестящая, совсем не похожая на темную жижу в кино, а потом, очень скоро — темная и густая, кровь впиталась в землю, исчезла под граблями поденщиков, насыпавших на темное пятно слой цемента, прежде чем вернуться к работе под охраной молодых парней из милиции, почтительно называемой моторизованной — словом, совершенно фантастическим, однако оправдываемым тем фактом, что кто-то из этих милиционеров выезжает патрулировать парады на стареньких мотоциклах с коляской. «Один-то уж точно помер, зуб даю, — сказал почтовый курьер: поднос с письмами позабыт на столе, среди них может лежать и то, которое Джудит Белый написала и опустила в почтовый ящик не далее как вчера, через какой-то час после того, как они расстались, когда в ней еще было ощущение его близости, но уже тревожили сомнения относительно следующего свидания. — К машине его волокли двое — тот на ногах не стоял, а лицо и рубашка — все в крови». Если умрет, на его похоронах заплещется море знамен, а накрытый красночерным стягом гроб медленно поплывет над морем голов и рук, жаждущих к нему прикоснуться, поднимающих его высоко, и гроб лодочкой поплывет вниз по течению реки, наводнившей улицу. Наверняка будут петь гимны, вздымать ввысь крепко сжатые кулаки, выкрикивать хриплые обещания все исправить, посулы возмездия и оскорбления в адрес плотно закрытых балконов буржуйских квартир. Но любой звук, мало-мальски похожий на выстрел или рык мотора, может вызвать в многолюдной колонне волну ярости и паники, что понесется смерчем по пшеничному полю: еще и еще выстрелы, теперь — самые что ни на есть настоящие, ржание лошадей под конными гвардейцами, звон разбивающихся стекол, перевернутые вагоны трамваев и автомобили. Чье-то безжизненное тело останется лежать на тротуаре, и вновь, но уже с большим накалом, повторится коллективная литургия смерти: случайный человек, участник похоронной процессии или тот, кому просто не повезло оказаться на пути пули — пули из револьвера того фалангиста, что выстрелил из проезжавшей мимо машины, вокруг которой вдруг сомкнулась людская масса. И этого погибшего тоже ждут похороны — с точно такой же толпой провожающих, но уже с другими гимнами и другими флагами, с хрипло звучащими речами, здравицами и пожеланиями страшной смерти над открытой могилой. На похоронах погибших левых вздымались к небу целые леса красных знамен и кулаков и шли колонны молодых милиционеров в форме; над другими похоронными процессиями клубился дым ладана, которым кадили священники, и плыли распевы молитв розария. Самым удивительным было то, что никто, казалось, не замечал поразительного сходства между похоронными ритуалами тех и других, объявлявших друг друга заклятыми врагами, не замечал сходства в экзальтированном прославлении храбрости и жертвенности, в горестном отказе от реального, существующего прямо здесь и сейчас мира, во имя рая на земле или Царства Небесного: как будто они желали приблизить наступление Страшного суда и с гораздо большей страстью ненавидели в душе сомневающихся и нерешительных среди своих, чем одержимых из стана врага. После похорон телохранителя Хименеса де Асуа возвращавшаяся с кладбища толпа набрасывается на церковь — вспыхивает огонь; тушить его прибывает пожарный расчет, однако его встречают стрельбой; от выстрела погибает пожарный, на следующий день проходят другие похороны, на этот раз в похоронной процессии — синие рубашки и рясы священников, над процессией — дым ладана и пение розария. В те майские дни, в далеком и всего несколько месяцев назад существовавшем мире, о котором Игнасио Абель вспоминает теперь, сомневаясь, существовал ли он когда-то, Мадрид был городом похорон и корриды. По улице Алькала практически каждый вечер толпы направляются к арене для боя быков или на Восточное кладбище. Над похоронными процессиями и над толпами любителей корриды поднимаются одинаковые клубы пыли и устрашающий рев. На следующий день после боя быков на той же арене проходит политический митинг, и металлические звуки громкоговорителей, эхо гимнов, а также призывов как здравствовать, так и сдохнуть, одинаково глухо, издали, достигают семейного очага Игнасио Абеля и снятой посуточно комнаты, в которой он уединяется с Джудит Белый.
