— Звучит очень красиво, кабы это было правдой. — Эутимио, откинувшись на спинку сиденья, оценивающе погладил кожаную обивку кончиками сплюснутых пальцев, потом дотронулся до панели инструментов, провел по выполненным из слоновой кости ручкам радиоприемника — осторожненько, словно боясь что-нибудь невзначай сломать. — Но одной конституцией сыт не будешь. Вы ж, наверное, знаете, что говорят землевладельцы: они предпочтут потерять на корню урожай, чем выплатить достойную поденную оплату тем, кто на них работает…
— «Ешьте Республику».
— Точно так. Втаптывают людей в грязь, а потом возмущаются, если тот, кого каблуком прижали, вывернувшись, впивается в них зубами.
— Но мы ж не об этом говорили.
— Вот вы на меня давеча обиделись, дон Игнасио, за барчука, но обижаться-то не на что. Я ж не эксплуататором, боже упаси, вас назвал. Вы ж ничего ни у кого не украли, никого не обманули, к тому ж вы социалист — такой же, как и я, или, по крайней мере, как дон Хулиан Бестейро и дон Фернандо де Лос Риос, у которых руки тоже не мозолистые, насколько мне известно. Больше всего вам нравятся те массы, что в черепной коробке, как говорит Прието{96}. Но ведь что есть, то есть, и, насколько я понимаю Карла Маркса и Фридриха Энгельса, нас учили смотреть на то, что есть, глазами открытыми, незашоренными, в соответствии с принципами материализма…
— Теперь, с такими-то выражениями, Бестейро напоминаете мне вы.
— И в полном соответствии с ними прошу меня извинить, но все совершенно ясно: вы вот ездите на автомобиле, а я передвигаюсь пешком, в лучшем случае — на трамвае, вы носите шляпу, а я — кепку, дон Игнасио, и если пойдет дождь, вы не промокнете, потому что мало того что ездите на машине, так на ногах у вас еще и новые ботинки на подошве, которая не промокает, так что ноги у вас не замерзнут, чего никак не скажешь о том, кто носит альпаргаты или старые сапоги с прохудившимися подметками. Работаете вы немало, это верно, но вы работаете, имея над головой крышу, в отапливаемом помещении, а в жару — в теньке, не на солнце. А если, не приведи господь, кто-то из ваших деток заболеет, вам не придется помещать ребенка в благотворительную больницу, где ему станет хуже от одного только тамошнего воздуха, насквозь пропитанного нищетой и смертью; а если, к примеру, дите чуть ослабнет, тут же к нему придет какой-нибудь хороший доктор и пропишет нужные лекарства, которые вам, конечно, будут по карману, а коли понадобится, то отыщется для больного ребенка место в санатории, где легкие ему, знамо дело, вылечат — всего-то и нужно что хорошая еда и горный воздух Сьерры. Вот ведь в чем дело, дон Игнасио, да вы ж и сами знаете — правду говорю. Вам, может, хотелось бы, чтоб все было устроено по-другому? Конечно. Однако же, по естественному устройству вещей, у вас нет ни тех же потребностей, ни той же спешки в их удовлетворении, как у трудящегося. Извините, как у простого рабочего, если выразиться точнее. И ведь нужно учесть, что нет у меня к вам никаких претензий, и я никогда б не позволил, чтоб при мне хоть одно дурное слово о вас кто сказал. Я-то вас еще ребенком узнал, так как же мне не ведать, как нелегко вам было выучиться, когда остались вы с матерью без кормильца после той беды с вашим батюшкой, царствие ему небесное. Это ж всё ваши заслуги и ваш талант, а еще — заслуга вашего батюшки: он жилы из себя тянул, лишь бы дать вам возможность учиться, а не заставлять работать вместе с ним на стройке, как поступил бы на его месте кто угодно: любой отец, чуть менее прозорливый и с меньшей, чем у него, сноровкой по части продвижения в своем ремесле и зарабатывании денег, ведь не случись с ним того, что случилось, а я всегда это говорил, сеньор Мигель стал бы одним из именитейших строителей Мадрида. Как бы то ни было, дон Игнасио, вы — от земли и еще помните, что это значит — работать руками, но только теперь вы на стороне господ, а я — на стороне рабочих, и это так же ясно, как то, что вы живете в квартале Саламанка, а я — в районе Четырех Дорог. И заметьте: я не как другие, вы ж меня знаете, я зла ни на кого не держу и не думаю, что для установления социальной справедливости обязательно нужно резать людям головы, как делают в России. Хотел бы я, чтоб у меня отец был, как у вас, а не самый обычный рядовой каменщик, который меня, восьмилетнего, уже пристроил к стройке учеником. Хотел бы я, чтоб сын мой вышел у меня с талантом, которым наградил вас Господь, ну или естественный отбор, тут уж что кому больше понравится. Только вот, насколько я могу судить, сейчас в Испании, того и гляди, случатся самые ужасные вещи, и я часто себя спрашиваю: на чьей стороне окажетесь вы, когда плотину прорвет?
— Не должно бы ее прорвать, Эутимио.
