Он всегда бежал от чего-то, не только теперь, когда три недели провел в пути; он и сам не знает, сколько лет гостит в собственной своей жизни: та фигура в прямоугольной рамке фотокарточки, тот единственный человек на групповом снимке, чей взгляд направлен не на то, к чему приковано внимание остальных, — его глаза смотрят прямо на зрителя, словно желая сказать «я не один из них, и мне известно, что ты на нас смотришь»; то сомнительное присутствие размытого силуэта на фотографиях или же попросту его отсутствие (мать, дети, улыбающиеся бабушка и дедушка, и только отец — невидимка — отвлекся, не попал в кадр, возможно нашел предлог не позировать фотографу); тот силуэт, что порой в течение пары секунд не находит отражения в зеркале. Ты верно думал что по тебе ничего не видно понятия не имел как скверно удается тебе скрывать когда что-то тебе не нравится по крайней мере скрывать от меня ведь я тебя знаю как никто другой хотя ты этому никогда и не верил. С начала его путешествия только этот голос с листа бумаги обращался непосредственно к нему, голос, что звучал так зло и обвинял его, преисполнившись уже не болью, а яростью, приглушенной расстоянием и письменной формой слов, а еще, быть может, пониманием, что письмо это может и вовсе не попасть в руки адресата, что сам адресат, возможно, уже мертв, что почтовая служба, в которой теперь творится такой же бардак, как и везде, отправит его попросту по другому адресу или этот конверт окажется в одном из многих неразобранных почтовых мешков — сколько писем в эти месяцы не нашло своих получателей по всей Испании, а сколько таких же только еще пишется. Тебе постоянно нужно было куда-то уезжать малчал-молчал а потом объявлял мне об этом внезапно без подготовки держал это в себе не знаю уж до какого последнего-распоследнего момента и вдруг «завтра я уезжаю» или «сегодня вечером не жди меня ужинать». Или в тот раз когда ты на целую неделю уехал в Барселону на эту Всемирную выставку объявив мне что это твой профессиональный долг и как раз тогда когда Мигель лежал в жару когда мы боялись поражения легких но ты запросто оставил меня одну на несколько бессонных ночей сидеть с больным метущимся в бреду ребенком и не думай что я об этом забыла. Он мог бы порвать это письмо прямо сейчас, избавиться от него, как распрощался со множеством других вещей, шлейфом оставленных на долгом пути с того момента, как захлопнулась дверь его мадридской квартиры, — по привычке он хотел закрыть на ключ, но решил этого не делать: может статься, что он никогда сюда не вернется, что в любой момент, например сегодня же ночью, милицейский патруль в хлам разнесет дверной замок; он мог бы порвать это письмо, покидая гостиничный номер, или, еще лучше, вовсе не вскрывать конверт, врученный ему на рецепции, когда после первого удивления, затем волнения и, наконец, предчувствия разочарования он узнал хорошо знакомый почерк, но почерк не Джудит. Но еще хуже когда ты вроде оставался дома но тебя как бы и не было словно ты уже уехал или того и гляди с минуты на минуту заявишь что уезжаешь потому что все равно было впечатление что ты не дома а в гости зашел что как бы коротаешь время в зале ожидания или только что заселился в отель особенно когда мои родители брат или еще кто-то из родни приходил нас проведать — дорого бы я дала чтоб ты увидел с какой миной ты их встречал.
