— Нас, дружище Абель, ненавидят. Меня вовсе не удивляет, что вы хотите уехать. Ненавидят именно нас — и вас, и меня. Нас ненавидят и внутри нашей партии, и вне ее. Нас ненавидят не только реакционеры, которые еще не привыкли к мысли о проигрыше на выборах в феврале, но и многие из тех, о ком мы думали, что они с нами, коль скоро они поддерживали Народный фронт. Таких, как мы, они ненавидят. Тех, кто, как мы, не верит, что построить лучший мир можно, только уничтожив тот мир, что есть сейчас, кто не верит, что разрушение и убийство — во благо справедливости. Это не вопрос идеологии, как думают некоторые: той идеологии, что на нашей стороне, и той, что на противоположной. Мы-то с вами знаем, что великие общие идеи в обычной жизни не особенно помогают. Мы постоянно сталкиваемся с конкретными проблемами и решаем их не с помощью каких-то эфемерных идей, а применяя знания и опыт. Я — у себя в лаборатории, вы — за чертежной доской. Если мы спустимся из стратосферы идей, то все окажется довольно просто. Что требуется для того, чтобы здание не разрушилось? В чем нуждаются наши сограждане? Достаточно выйти из кафе и посмотреть на людей на улице. Им нужно лучше питаться. Им нужна обувь лучшего качества и больше молока в детстве, чтоб зубы не выпадали. Требуется повысить уровень гигиены и не плодить столько детей. Необходимы хорошие школы и достойно оплачиваемые рабочие места, а зимой хорошо бы отопление, если будет такая возможность. Разве сложно рационально организовать жизнь в стране, если она в состоянии это обеспечить? Когда все смогут нормально питаться каждый день, когда у всех будет электричество и водопровод с чистой водой, вот тогда, полагаю я, и придет время дискутировать о бесклассовом обществе, величии и славе испанцев, об эсперанто или вечной жизни, да и вообще о чем угодно. Обратите внимание, что я ни слова не сказал ни о социализме, ни об эмансипации, ни о том, чтобы покончить с эксплуатацией человека человеком. Я ничего не проповедую, и, насколько я знаю, вы тоже. Лично я не вижу большой разницы между паломничеством в Москву, Мекку, Ватикан или Лурд{107}. Верующего, приверженца какой-либо религии, больше всего раздражает не сторонник другой веры и даже не атеист, а тот, кто сомневается, колеблется — хуже всего такой тепленький: ни рыба ни мясо. Вы замечали, что и в речах, и в основополагающих статьях слово «тепленький» превратилось в оскорбление? Ну так вот: я, конечно же, тепленький, хотя кровь, бывает, и у меня бросается в голову! Я не хочу обжигаться и не хочу, чтобы кто-то обжег меня или что-нибудь спалил. Хватит нам костров святой инквизиции. Но сейчас вокруг меня полно тех, кто твердит, что я, дескать, утратил веру в Республику. Веру в Республику! Они как будто молятся, обращаются к какому-то там святому или Пресвятой Деве, моля о чуде, до сего дня им не явленном! Молятся Народному фронту, чтобы тот даровал им не только амнистию, но и аграрную реформу, коммунизм, счастье на грешной земле, а коль скоро прошло уже несколько месяцев, а чуда нет как нет, то теряют веру и хотят расправиться с легитимной Республикой, словно желая скинуть с постамента статую святого, который после молебна так и не дал дождя… Не говоря уж о тех, кто занимается вещами посерьезнее молитв и беспорядков. На Бога надейся, а сам не плошай, так сказать. И вот они, голубчики, полюбуйтесь на них — без зазрения совести, нагло плетут всякие там заговоры на виду у всех, за исключением разве что правительства: оно-то зажмурилось и делает вид, что знать ничего не знает. Тем временем эти барчуки-монархисты отправляются в Рим за папским благословением, выражают там свое глубочайшее почтение его величеству Альфонсу Тринадцатому, а потом из рук Муссолини принимают чеки и закупают оружие. Готовятся к Реконкисте Испании, по их собственным словам. Безумцы! Осерчали на то, что у них экспроприировали парочку бесплодных участков земли, или что им больше не дают проповедовать в национальных школах, или что теперь мужчине и женщине, всю жизнь прожившим во взаимной ненависти, разрешено в разные стороны разойтись. Оскорблены до глубины души тем, что эта бедная Республика, у которой не хватает денег даже на зарплаты учителям, отправила на пенсию с сохранением денежного довольствия тысячи офицеров, что бездельничали в казармах и сочли за благо подать в отставку, не потребовав с них взамен ничего, даже клятвы верности. Знаете, почему мне пришлось купить пистолет и с какой стати тип, что скучает там, покусывая зубочистку, должен меня сопровождать? Пожалуй, я попробую угадать ход ваших мыслей: вы, наверное, думаете, что ситуация не дает оснований быть уверенным, что пистолет или телохранитель смогут обеспечить полную безопасность, — «не стоит обольщаться. Однако жизнь Хименесу де Асуа спас как раз телохранитель… Но у нас есть только та страна, которая есть, друг мой, и многого ожидать не приходится — ни в плохом, ни в хорошем смысле. Половина Испании не вышла из феодализма, а наши товарищи из газеты «Кларидад» собираются уже покончить с буржуазией, которой еще днем с огнем поискать. У нас и заговоры-то недоделанные, мой дорогой Абель, — какие-то хулиганские выходки барчуков, не способных ничего удержать в секрете. Есть одна девушка, моя ученица, звезд она с неба не хватала, зато была необычайно прилежная, помогала мне в лаборатории, пока я еще не окончательно потерял голову и не бросил все это, влезши в политику. Так вот, у этой девушки — современной, хоть и клуши, завелся жених — так себе, ничего из ряда вон выходящего, каждый вечер приходил встречать ее после работы в резиденцию и чрезвычайно вежливо меня приветствовал. В общем, один из претендентов на место регистратора или нотариуса, из тех слабаков, что в конце концов оказываются в туберкулезном санатории в Сьерре, где проводят по нескольку лет. Не о чем тут и говорить. Но как только было объявлено об официальной помолвке, она тут же ушла из лаборатории: ясное дело — это ж дурной тон, разве ж можно, чтобы девушка помолвленная, как говорят в такого рода семьях, да продолжала работать там, где полно мужчин. Так что вместо занятий биохимией в лаборатории, где из нее со временем могло бы получиться нечто путное, теперь она посвятит себя домашнему хозяйству, будет рожать детей и читать молитвы в сонной одури какого-нибудь провинциального городка, куда будет отправлен ее супруг, когда он наконец-то соберется, подкопит силенок и примет участие в конкурсе на должность. Время от времени она еще попадалась мне на глаза, никогда не забывала поздравить открыткой с именинами и прислать на Рождество поздравление. «В день именин желаю Вам счастья в кругу близких и возношу за Вас свои молитвы», — в прошлом году написала мне эта бедная девочка. А недавно вечером звонит мне по телефону и говорит каким-то бесцветным, испуганным голосом, словно боится, как бы ее не подслушали. Ну, я ее и спрашиваю, что с ней приключилось, а она мне в ответ, что с ней — ничего, но ей срочно нужно со мной увидеться, и просит меня, ради всего святого, никому не рассказывать об этом звонке. И вот приходит она ко мне домой на следующее утро, это было воскресенье, так что она заглянула по дороге на мессу: под вуалью, вся такая маленькая, усохла еще больше, чем когда работала в лаборатории и носила белый халат, и глаз на меня не поднимает. Я-то уж стал думать, что она, верно, забеременела и пришла ко мне просить о помощи, чтобы сделать аборт, чтобы я устроил все по-тихому и никто бы ничего не узнал. Беретесь угадать, о чем она мне поведала? — Негрин зараз отхлебнул половину стакана пива, промокнул губы носовым платком, затем обтер потный лоб. Сопровождавший его полицейский, подтверждая сказанное, кивал, теперь уже выпрямив спину в полном осознании своей роли и по-прежнему грызя зубочистку. — О том, что ее жених — та самая серая мышь — помимо того, что занимается лечением легких и зубрит азы нотариата или азбуку регистров, создал с дружками боевую ячейку фалангистов и на данный момент эта ячейка завершает подготовку к покушению — на меня! «Уже все готово», — сказала мне бедняжка тем же тоненьким, едва слышным голоском, как когда-то давно, когда сдавала мне экзамены: день, час, место, орудие убийства, автомобиль, на котором они собирались удрать — в точности как в кино. Политические идеи становятся еще опаснее, когда смешиваются с киношными глупостями, не знаю, согласитесь ли вы со мной. Они думали убить меня здесь, на выходе из кафе, прямо на тротуаре улицы Алькала. Присутствует в этой истории и одна забавная деталь: они собирались дать мне сначала спокойно пообедать…
