Совсем еще недавно он и понятия не имел, что это значит — Old Hag. Теперь это словосочетание уже вписано мелким почерком в коленкоровую книжечку и стало не только элементом языка, но и неким паролем, потому что этими словами Джудит обозначала женщину, что сама величала себя мадам Матильдой, — управительницу или владелицу окруженного садом шале в конце улицы О’Доннелл, которая неизменно встречала их с наигранно-торжественной сдержанностью и подчеркнутым гостеприимством, как будто держала не дом свиданий, а литературно-художественный салон. В ту же записную книжку вносились дата и место, а часто и точное время его встреч с Джудит, вместе с каким-нибудь словом-ключом, что подчеркивало особенность каждого свидания. Рядом, на тех же страницах, размещались записи о его рабочих встречах, технические пометки, зарисовки архитектурных элементов, которые он где-то увидел или придумал сам: однако только он, единственный владелец секретного кода, упрямый архивариус, умел их различать. Ты вечно разбрасывал свои бумажки а я случайно на них натыкалась проверяя карманы твоих брюк и пиджака перед химчисткой. Забыть хоть что-то — расточительство, роскошь, допустить ее невозможно. Забыть — это словно не вглядываться в Джудит, когда он с ней рядом, не стремиться запечатлеть в памяти черты, что влюбили его в себя и так возбуждали, но в то же время ему не удавалось воспроизвести их и вызвать в памяти, даже призвав на помощь фотографии. Какого на самом деле цвета у нее глаза? Какая в точности форма подбородка? Как звучал ее голос? Какие складочки в углах рта, когда она улыбается? Он не видел ее всего несколько дней: письма и звонки не помогали, и этот промежуток времени все уже обнулил. Новая встреча всегда становилась открытием, а ожидание — таким томительным, столь длительной паузой, что ему начинало казаться, будто реальное свидание не сможет оправдать его ожиданий и он никогда не получит так страстно желаемого или же стремление к вознаграждению за долгое ожидание неизбежно приведет к фиаско. От взгляда на ее обнаженное тело у него перехватывало дыхание. Каждый раз, когда он впивался губами в ее жадно открытый рот, его пронзала та же молния желания и изумления, как и в первый их вечер в баре отеля «Флорида»: ее язык, не ведающий стыда, ищущий его. Умирающему от жажды не дано насладиться вкусом первых капель воды на пересохших губах, он не останавливает внимание на форме стакана и не любуется игрой солнечного света на стекле. Он мог на что-то отвлечься, а она нервничала — усталая после бессонной ночи, оглушенная шумом в кафе, глубоко униженная необходимостью видеться с возлюбленным в съемной комнате, где из-за печально-вульгарной ширмы выступает биде, резко пахнет смесью дезинфицирующего средства и пытающейся перекрыть его розовой воды, которой мадам Матильда опрыскивает все подряд, одной рукой энергично нажимая на красную резиновую грушу, а в другой держа сигарету. Дом мадам Матильды был полон звуков: щебет птиц в саду, звон трамваев, какой-то шум, смех или стон в соседней комнате. Другие любовники до них смотрелись в помутневшее зеркало в золоченой облупленной раме на стене напротив постели. Джудит не нравилось прикосновение к ее обнаженной коже этих простыней — чистых, но дряхлых, стираных-перестираных, бессчетное количество раз пропитанных потом и другими выделениями тел: таких же безымянных, как и их собственные, и так же жаждущих совокупления, чем уничтожалась любая индивидуальность, любой намек на романтику.
