С самого раннего возраста выражать себя ей хотелось не меньше, чем учиться. Строча письма, она виртуозно применяла свой талант, прежде не находивший себе настоящего применения: ни в литературных опытах, ни в дневниковых записях, ни в заметках для бруклинской газеты, где основное внимание требовалось уделять анализу политической ситуации, сокращая описания повседневной жизни в Испании. Когда она писала письма, восторгом ее наполняло ранее неизвестное чувство, что у нее есть собеседник, с которым не возникнет недоразумений, поскольку ум его — одновременно вызов и комплимент ее собственному, к тому же оба они в сущности так похожи, что за пару минут сумели друг друга узнать. Все было новым, все запоминалось, все заслуживало внимания: прогулки по Мадриду, источнику не меньшего ее восхищения, чем Манхэттен, когда отправляешься за пределы своего квартала; чтение вслух стихов Уолта Уитмена — рассказывать в письмах этому мужчине о чем-то таком, о существовании чего она еще недавно и не подозревала, говорить о своих сокровенных, тайных надеждах и чаяниях, в мельчайших подробностях описывать сексуальные переживания, которые оба они как будто вдруг заново для себя открыли, — все это уже само по себе было мощным чувственным опытом: ее рука летала над листком, чернила ложились на бумагу, образуя вязь слов, сплетающихся сами собой, почти без вмешательства воли, слов, прорастающих из воспоминаний о пережитом всего несколько часов назад и из вновь пробужденного ими желания, точно так же, как порой случайная ленивая ласка совершенно неожиданно отменяла усталость и давала новые силы (книга, которую она предчувствовала, в этих письмах тоже проглядывала; книга была во всем, что бы она ни делала, и все же тотчас же ускользала, стоило только за нее взяться, стоило сесть за машинку, и она впадала в ступор, безуспешно подыскивая первое, долженствующее прорвать плотину, слово, ожидая его появления). Они рассказывали друг другу о том, что делали и что чувствовали, предвкушали следующие встречи, формулировали то, чего не решались предлагать или просить, даже пользуясь словами чужого языка, которые хоть и несколько сглаживали непристойность, но одновременно и подчеркивали эффект присутствия. Письмо служило исповедью, явлением своего желания и откровенным способом вызвать его в другом: пока читаешь эти строки, делай то, что я делаю с тобой в своих мыслях, пусть моя рука водит твоей, пусть ласкает тебя, хоть ты и не со мной. Как странно, что им понадобилось столько времени, чтобы увидеть риск, чтобы понять, что всему есть цена, за все есть расплата и однажды нанесенное оскорбление ничем уже не загладишь. Каждое слово — оскорбление; в чернильной вязи — следы смертельного яда.
— Где ты хранишь письма?
— Ты меня уже спрашивала. В ящике письменного стола. — Дома или на работе?
— Там, где они ближе ко мне.
— Их может найти твоя жена.
— Ящик всегда заперт.
— Когда-нибудь ты обязательно забудешь повернуть ключ. — Адела никогда не заглядывает в мои бумаги. Она даже не заходит в мой кабинет.
— Как странно, что ты произнес ее имя.
— Да? Я и не замечал, что не произносил его прежде.
— Ты много чего не замечаешь. Повтори для меня имя твоей жены.
— Моя жена — ты.
— Стану, когда ты разведешься и мы поженимся. Пока что твоя жена — Адела.
— Ты ведь тоже никогда не произносишь ее имя.
— Обещай мне одну вещь: ты сожжешь мои письма. Или уж храни их на работе, в сейфе. Пожалуйста, не держи их дома.
— Не называй это место моим домом.
— Но по-другому ведь и не скажешь.
— Я не хочу с ними расставаться. И ни за что не сожгу: ни одного из писем, ни одной открытки, ни одного билета в кино. — Ты что, даже билеты в кино хранишь?
— Наконец-то ты улыбнулась!
— Не хочу, чтоб она прочла то, что я там понаписала. Мне стыдно. И страшно.
— Ключ от ящика всегда при мне.
— Когда у нее возникнет подозрение, она просто взломает замок. Да и этого может не понадобиться. Дернет за ручку, а ты как раз в тот день забудешь закрыть замок.
— Я хорошо ее знаю: она ни о чем не подозревает.
— Ты ее не знаешь. Я тебя о ней спрашиваю, а тебе и сказать-то нечего. Словно ты не в своей тарелке.
— Она живет в своем мире, а мы — в своем. Мы ж с тобой всегда говорили, что между ними существует граница.
— Это ты говорил.
— Нам всегда хватало того, что у нас есть.
— Первое время. Теперь этого хватает только тебе.
— Ты ведь знаешь, что я больше всего хочу быть с тобой всегда, хочу жить с тобой.
— Я знаю, что ты мне об этом говоришь. И знаю, что ты ничего для этого не делаешь.
— Вот кончится лето, и я поеду с тобой в Америку.
— Ты и вправду сказал об этом жене и детям?
— Ты же знаешь, что да.
— Только с твоих слов. А что, если ты мне соврал?
— Похоже, ты мне не доверяешь.
— Я просто уже научилась различать оттенки твоего голоса и знаю, как ты выглядишь, когда тебя что-то беспокоит. И сейчас я смотрю на тебя. И вижу, что продолжать этот разговор ты не хочешь.
— Я поеду с тобой в Америку.
— А что, если я не собираюсь возвращаться туда так скоро? Что, если я предпочту задержаться в Испании?
— Испания становится весьма опасным местом.
