— У меня еще осталось немного денег. Я могу еще поколесить по Европе.
— Наверное, ты просто не хочешь быть со мной.
— А ты и в Бертон-колледже продолжишь меня скрывать? Мне нужно будет дожидаться твоих визитов в Нью-Йорк?
— Ты же сама хотела, чтоб я туда отправился.
— А ты нет?
— Единственное, чего я хочу, — быть с тобой, и мне неважно ни где, ни при каких обстоятельствах.
— А мне важно. Уже важно.
— Ты говорила, что не будешь ни о чем меня просить.
— Теперь я изменила свое мнение.
— Изменились твои чувства.
— Я не хочу прятаться, встречаясь с тобой. Не хочу тебя ни с кем делить.
— Так ты меня ни с кем и не делишь.
— Каждую ночь ты ложишься в постель с Аделой, а не со мной.
— Да я и вспомнить не вспомню, когда в последний раз к ней прикасался.
— Мне совестно. Мне жаль ее. Даже если она ничего не знает, моя жалость унизительна для нее.
— Она понятия не имеет о твоем существовании.
— Она окинула меня взглядом тогда в резиденции и догадалась. Стоило ей меня увидеть, как она что-то такое заподозрила. — Но ведь мы с тобой только в тот день и познакомились! — Это ничего не значит. Влюбленная женщина сразу видит опасность.
— У тебя возникло впечатление, что она влюблена?
— Я видела, как она смотрела на тебя, когда ты читал лекцию. Я сидела рядом с ней. Теперь вспоминаю — и не верится. Я ведь сидела как раз рядом с ней, с ней и твоей дочкой.
— Она вовсе не такая подозрительная, как ты полагаешь.
— Она видела, как ты смотрел на меня. Не держи письма дома и не звони мне оттуда.
— Ты сама мне туда звонила.
— Мне очень стыдно за это, но тогда мне было очень страшно. И это — всего один раз.
— В тот вечер ты вернула меня к жизни.
— Но потом ты все равно вернулся к семье. Мы с тобой занимались любовью в доме мадам Матильды, но я видела в зеркале, что ты смотришь на часы.
— Ты же мне тогда не сказала, что хочешь провести вместе всю ночь.
— Не хотела услышать «нет».
— Лучше б ты мне тогда сказала.
— Она знает, что ты со мной встречаешься. Она следит за тобой. Прошу тебя, сожги письма или прячь их в другом месте. — Но я не хочу с ними расставаться.
— А что ты будешь делать, когда закончится этот учебный год в Америке? Вернешься в Мадрид, а я останусь там и буду ждать твоих писем?
— Незачем сейчас об этом говорить, до этого еще очень далеко.
— Не хочу, чтобы вся моя жизнь зависела от тебя.
— Ты знала, как я живу, когда мы только стали встречаться. — Тогда я не знала, что так сильно тебя полюблю.
Но еще до того, как явились стыд и вина, они уже понимали, что райский сад их покинул, что как-то незаметно для себя они из него вышли: утратили или больше не заслуживали того блаженного состояния, которое, впрочем, не было им подвластно и тогда, когда еще длилось; оно имело столь же незначительное отношение к воле каждого из них, как и попутный ветер в паруса, что мог бы пронести их мимо обыденных препятствий и ограничений, однако ветер этот как задул когда-то, так теперь и утих. Желание не стало менее острым, однако в нем засквозило отчаяние — едва утоленное, оно немедленно перетекало в одиночество, а не в благодарность, желание, отравленное ядом не охлаждения, но глубоко затаенного разочарования, граничащего с недоверием. Их временное пристанище, комната, в которой они встречались, уже не виделось им привычным храмом любви: теперь эта роскошь казалась оскорбительной — роскошь публичного дома, характерная для заведения мадам Матильды: бросающаяся в глаза вульгарность цветастых обоев и торчащие из ковра нитки, резкий запах дешевого дезинфицирующего средства, не очень чистая ванна за ширмой с наброшенной поверх манильской шалью. После стремительно пролетевших дней в доме на море они вернулись в Мадрид, где было нечем дышать в июньском пекле, вернулись в Мадрид с его сухим, жаром пышущим воздухом, в безграничную леность удушливых пасмурных дней с угрюмыми взглядами прохожих на улице и потными смуглыми телами в трамваях. И тогда оба они впервые смогли представить будущее, теперь уже не залитое ослепительным светом любви: при вспышках трезвого взгляда на вещи и угрызений совести они смотрели на себя как бы со стороны, словно никогда прежде не знали друг друга, и каждый втайне стыдился самого себя, придавленный тяжестью бесконечного, чрезмерно затянувшегося, возбуждения. Наверное, им следовало бы дать себе передышку, на какое-то время освободиться от навязчивой идеи быть вместе, освободиться от бесконечных писем — их написания и их ожидания.
