Свидания, зашифрованные таинственными закорючками: М. Мат. Пят. 7.6:30; билеты в кино с указанием даты и времени сеанса, вложенные между страничками записной книжки; деликатная рука Джудит в темноте зрительного зала, подбирающаяся к его ширинке; Кларк Гейбл, идущий под парусом яхты по морю, столь же мало похожему на настоящее, как и его тельняшка; программки кинофильмов, которые он то ли смотрел, то ли нет; записочки на писчей бумаге отелей с вензелями, на фирменных бланках Студенческой резиденции, на бланках технического отдела Университетского городка; еще свежая археология их общего прошлого, его хронологический след, зафиксированный почтовыми штемпелями на марках и датами писем, длинная извилистая река слов, служащая отражением и продолжением реальных разговоров, что тают в воздухе, умирают, едва стихнув. Времени вдвоем им вечно не хватало; сердце слишком сжималось, чтобы можно было в полной мере все осознать, и они восстанавливали происходящее, придавая ему очертания в воспоминаниях и письмах. Узкие голубые конверты, купленные Джудит в Париже, в канцелярском магазине; листы писчей бумаги несколько более бледного оттенка, с обеих сторон покрытые крупными буквами, исписанные ее энергичным почерком, рукой, подгоняемой недостатком времени или решимостью, строчки, похожие на китайские иероглифы, загибаются, повторяя движение ее руки. В неотвратимости получения письма было что-то от магнетизма появления самой Джудит; ждать письмо — словно ждать ее в кафе, не отводя глаз от дверей, где надеешься увидеть ее силуэт, и вдруг — она перед тобой: ты пропустил ее появление, моргнув или на секунду отвлекшись. Вновь объявленная после их возвращения из поездки на море, в дом под Кадисом, всеобщая забастовка и то обстоятельство, что по пустым мадридским улицам разъезжали теперь только грузовики штурмовиков, стали досадной помехой прежде всего потому, что письма перестали доставляться в срок. В утренний час, когда, как обычно, посыльный начинал разносить корреспонденцию, Игнасио Абель уже ждал, время от времени отрывая взгляд от бумаг на столе или от чертежной доски и обращая его то в коридор, проход между пишущими машинками, то в зал, где размещался утопический город — макет по-прежнему не существующего кампуса. Какое это будет чудо, если письмо Джудит не затеряется среди тысяч конвертов, если оно благополучно дойдет до него, смешавшись с другими, однако прекрасно заметное для натренированного взгляда — вот он, вот его голубой краешек, а посыльный и не подозревает, какое сокровище он, словно официант на банкете, несет на подносе: торжественно подплывает с административной невозмутимостью, приличествующей его желанию стать в недалеком будущем чиновником, а также форменной куртке с галунами. Находясь в кабинете один, Игнасио Абель закрывал дверь с затуманенным стеклом, открывать которую без предварительного звонка по телефону позволено только его секретарше; если же он был не один или нужно было принять срочный звонок, он прятал конверт в карман или в ящик стола, и чтение откладывалось на потом, но зато он успевал взять его, прощупать толщину, обрадоваться множеству согнутых листков, сдерживая нетерпение пальцев и думая об уже гарантированном наслаждении. Слова, не высказанные за недостатком времени при последнем разговоре, или те, что потерялись в помехах на телефонной линии, оказывались в полном его распоряжении. Теперь без сомнений и спешки, ровно так, как он грезил поступать и с ней, наслаждаясь медлительностью, расстегивая пуговку за пуговкой, развязывая тесемки; снимая каждый предмет одежды так же аккуратно, как открывает он конверт и достает из него сложенные листы бумаги, пахнувшие ею вовсе не потому, что она капнула на них каплю своего одеколона, а по той простой причине, что аромат этой бумаги не был похож ни на какой другой, неразрывно с ней связанный. Но иногда его охватывало немыслимое нетерпение, и он рвал конверт; потом придется его подклеить, чтобы вложить туда письмо: этому письму никак нельзя было оказаться в каком-то другом конверте, с другой датой на штемпеле, с другим точным часом создания, положенным на бумагу в ином настроении, ведь именно от настроения зависело, разгонится или замедлится ее почерк, как гладь озера зависит от силы ветра над его поверхностью. Минуты их свиданий утекали, подгоняемые трепетным началом и стремительно приближающимся концом, в письмах же время останавливалось; сквозь призрачную перекличку бумаги и чернил сквозила какая-то степенность, являвшаяся единственным источником спокойствия, когда они не были вместе: для начала он прочитывал письмо дважды, после чего укладывал его в конверт и перегибал еще раз, чтобы поместился во внутренний карман пиджака. Секунда мелькнет, и ее уже нет: ни остановить, ни повторить; захочешь получить ее копию, даже весьма приблизительную, — придется ждать как минимум несколько дней; письмо же почти всегда здесь, его можно нащупать в кармане, можно впиться в него взглядом, можно даже выучить наизусть — это совсем не трудно после нескольких прочтений. Я
