Едва увидев ее в глубине кафе, за их обычным столиком, он сразу же понял: лицо ее изменилось, эти глаза больше не посмотрят на него так, как прежде. Как он вошел, Джудит не видела. Не замерла, как раньше, устремляя нетерпеливый взгляд в пятно света у входа. Угасая, свет поддавался густым сумеркам по углам, где прятались эти двое, выбирая столик, за которым невозможно ни просматривать газету, ни читать книгу, ни изучать документы. Встретиться в кафе предложила она: сама мысль увидеть его этим утром у мадам Матильды вызвала в ней физическое отвращение. Головы не подняла, хотя было совершенно невозможно не услышать стука тяжелой витражной двери в почти пустом зале. В руке — раскрытая книга, только она не читает. Она курит, хотя курить в столь ранний час не в ее привычках. К кофе с молоком даже не притронулась — чашка неподвижно стоит на столике, и в ту минуту, когда подходит Игнасио Абель, пара над ней уже нет. На миг, на один бесконечно болезненный миг она кажется ему совсем чужой: какая-то незнакомая женщина, сейчас поднимет голову и не узнает его, и он будет бормотать неловкие извинения — обознался, мол, простите. Прежде чем Джудит поднимет глаза, Игнасио Абелю хватит времени увидеть свое отражение в зеркале за красным диваном, на котором она расположилась. Его лицо тоже изменилось, и дело не в том, что он не спал всю ночь, просидев почти до самого рассвета в коридоре под закрытой дверью палаты, откуда, как ни прислушивайся, не доносилось ни звука. Ходил взад и вперед по пустынному в ночи коридору, ждал, прислушиваясь к редким невнятным жалобным стонам спящих пациентов. Дверь в палату несколько раз открывалась — проскальзывала медсестра и сразу же плотно закрывала за собой дверь, старательно не оставляя ему шанса заглянуть. Входил туда и врач — с лицом мрачным, поначалу не оставлявшим ни капли надежды. Уже сильно позже, ближе к рассвету, доктор объявил: на реанимационные мероприятия пациентка показывает положительную реакцию. Весьма вероятно, хотя с уверенностью говорить об этом еще несколько рано, она восстановится полностью, без каких бы то ни было последствий для здоровья. Доктор ни разу не задал ему вопроса о том, что же с ней случилось, не упомянул и несчастный случай. Он только тщательно скрывал за угрюмостью что-то такое, в чем сквозило обвинение, то же самое обвинение, которое угадывалось и в решимости, с которой медсестра закрывала за собой дверь, не позволяя ему заглянуть в палату, не давая к ней подойти. В мертвой тишине Игнасио Абель вроде бы однажды услышал звук рвоты — что-то гортанное, но позже, в залитой электрическим светом нереальности бессонной ночи в белокафельном больничном коридоре с нумерованными дверями палат, это показалось ему игрой воображения. Однако через какое-то время из палаты вышла медсестра, неся в одной руке ведро с чем-то вроде грязной воды, от которой шел запах канализации и блевотины, а в другой — некий медицинский агрегат с черной резиновой грушей на конце.
— Доктор сделал инъекцию, ввел успокоительное. Теперь ей нужно только одно — покой.
— Когда меня к ней пустят?
— Об этом следует спросить у врача.
Когда его допустили в палату, за окнами уже было светло. К своему несказанному удивлению, он обнаружил там брата Аделы — на страже у больничной койки: мертвенно-бледный, зрачки сверкают, веки воспаленные, щеки румянее, чем обычно, подернуты щетиной, лицо — воплощение осуждения, взгляд устремлен прямо на него и преисполнен обвинений, но как будто не в чем-то конкретном, что мото стать причиной того, что стряслось с сестрой (несчастного случая, как было решено обозначить это происшествие), а в некой присущей ему исконной подлости, в том, что он — источник поступков, в той или иной степени достойных порицания, некая зловещая первопричина, проявления которой он, брат младший, однако истинный ее защитник, ждал с юных лет, с тех самых пор, как этот совершенно невозможный претендент на руку сестры еще только обозначился на горизонте Аделы. Стало яснее ясного: врач и медсестра с ним заодно.
— Изволь объяснить, каким образом ты это подстроил — чтоб меня сюда не пускали.
— Это ты должен объяснить мне — вот это.
И указал на тихо спавшую после уколов успокоительного сестру: широкое землистого цвета лицо на фоне белоснежной подушки, еще более бледное в золотистом свете раннего утра. Приоткрытый рот, распухшие лиловые губы. Все еще влажные с проседью волосы рассыпаны по подушке. Игнасио Абель не ответил, как и вчера вечером, когда Виктор по телефону принялся обвинять его в чем-то для него непонятном, не объяснив ни что случилось с Аделой, ни где она сейчас.
— Это ты виноват. Меня не обманешь.
— Виноват в чем?
— В том, что моя сестра едва не утонула.
