Вчера вечером совершенно внезапно и оглушительно зазвонил телефон в кабинете, где он так и стоял перед столом, взирая на перевернутый ящик и разлетевшиеся по полу бумаги с фотографиями, не успев еще наклониться и начать их собирать. Телефон все звонил и звонил, но он не снимал трубку, трусливо полагая, что это, наверное, Адела, что она звонит из квартиры родителей, преисполненная чувством оскорбленного достоинства и жаждой мести, что он услышит ее дрожащий голос с еле сдерживаемым рыданием, голос, звенящий слезами последней степени унижения. Телефонную трубку в коридоре сняла Лита, и она же открыла дверь в кабинет (рядом с ней — Мигель, зажав в руках тетрадку по геометрии), где увидела отца, стоящего перед письменным столом, отца мертвенно-бледного, с растерянным и беспомощным выражением лица, как будто, оказавшись в кабинете, он внезапно обнаружил, что его ограбили, что произошла природная катастрофа, что все смешалось. Откуда бы в тот вечер ни звонил братец-страж, он оставил за собой исключительное право не отвечать на некоторые вопросы: где нашли Аделу, кто ее нашел, как оказалась она в санатории. «Она сейчас между жизнью и смертью. Если она умрет — спрос будет с тебя, и ты мне ответишь». Показное самодовольство, низкопробная литература, странствующий рыцарь, защитник чести сестры, отмститель ее обид, стальные латы под расстегнутой на груди синей рубахой, или же наоборот, грудь колесом, но, несмотря на нахальство и тренировки, — немощная, рыцарские доспехи сверкают на солнце. Письма и фотографии все так же лежат на полу, ящик — вверх дном, высыпав все свое содержимое — сладостные, внезапно ставшие ядом слова. Реальность, существовавшая еще несколько минут назад, переместилась в далекое прошлое. Игнасио Абель сжимал телефонную трубку, снова и снова повторяя вопросы, на которые шурин никак не желал отвечать, и трубка начинала выскальзывать из вспотевшей руки. С улицы доносилась музыка — какой-то праздник, один из многих в начале мадридского лета, одно из тех гуляний, что так нравятся Джудит (всего несколько дней назад он водил ее на праздник в честь святого Антонио — сдержал наконец-то давнее свое обещание показать ей фрески Гойи на внутренней поверхности купола часовни — и обнимал ее, крепко прижав к себе, целовал в чуть раскрытые губы, пользуясь тенью в углу). Рубашка на нем промокла, по позвоночнику тек холодный пот. Он поднял глаза: Мигель и Лита, застыв на пороге, глядят на отца со страхом и тревогой, будто обо всем уже знают и тоже его обвиняют — сообщники своего дяди в надзоре над ним, уже заметившие ворох бумаг и фотографий на полу, каждая из которых — сокровище (голубые конверты, почерк, узнаваемый, как улыбка, фотокарточки, — облегчая его страдания, они утешали, когда она не с ним и он не может воссоздать в памяти ее лицо), обернувшееся инфекцией, что поразила Аделу, а он не знает ни как это случилось, ни где; и эта же зараза может еще непоправимо испортить всю его жизнь, столкнув с головокружительными, смертельно опасными последствиями его собственных действий. «Где она? — повторил он вопрос, опасаясь, что дети о чем-то начнут догадываться. — Откуда ты звонишь?» На миг показалось, что связь прервалась, но нет, Виктор просто молчал, мучил своей медлительностью, предвосхищая кару, которая несомненно обрушится на него, тем более жестокая, что ничего подобного он не предвидел. Он всегда предпочитал думать, что безнаказанность не знает пределов и что между миром, в котором он живет с Аделой и детьми, и тем, другим, который он делит с Джудит, всегда будет пролегать непреодолимая граница, не менее надежная, чем между теми параллельными вселенными, о которых рассуждают ученые. Теперь же, ошеломленный, он пытался осознать величину катастрофы, принять случившееся как наводнение или провал почвы при землетрясении, как бедствие, которое не дано предугадать, и поместить его в существующий порядок вещей.
— Я же столько раз говорила, — сказала Джудит, отводя глаза, лишь на миг встретившиеся с его глазами. Они смотрели не так, как прежде, прячась за дымом сигареты, которую она не подносила к губам, за чашкой кофе с молоком, к которой так и не притронулась: она отгородилась от него невидимой стеной, которую сама воздвигла. — Я говорила тебе: порви эти письма или верни их мне. Просила не держать их дома. В этом не было никакой необходимости. И ни тени приличия.
