Кафе в Валенсии полнились людьми, а улицы — машинами, и если не замечать редких фигур в военной форме, более затертой и выцветшей, чем в Мадриде, а еще лживых заголовков, выкрикиваемых продавцами газет, то можно было подумать, что война ведется в какой-то другой стране или что она — плод воображения, кошмар, который развеется при первом свете дня, напоенном влагой. Из Валенсии он отправил первую открытку детям: вид морского берега в пастельных тонах с беленькими домиками под пальмами. Открытку он подписывал, устроившись с кружкой холодного пива за столиком под полотняным навесом поблизости от вокзала, с которого через несколько часов отправлялся его поезд на Барселону и дальше, к границе. Приклеив на открытку марку, он бросил ее в почтовый ящик, стараясь не думать о том, что до адресата она, вероятнее всего, не дойдет и, вне всякого сомнения, ответа он не получит. В здании вокзала и на перронах красовались красночерные флаги и кричаще-восторженные анархистские плакаты, но контролеры в вагонах первого класса были все так же предупредительны, а их темно-синяя форма — все так же застегнута на все пуговицы, будто не было ни войны, ни революции; даже милиционеры, решительно требуя предъявить документы, с трудом удерживались от рефлекторного желания снять фуражку перед хорошо одетыми пассажирами, которых в следующую же секунду они, возможно, арестуют или выпихнут из вагона тычками прикладов. Среди всеобщего коллапса оставались неожиданные островки прежней нормальности, вроде того балкона на разрушенном при бомбежке доме, замеченного однажды утром: балкон держался на невидимой глазу арматуре, крепившей его к стене, единственной не рухнувшей стене здания; балкон со всеми завитками своей кованой оградки, полностью сохранными, как и горшки с геранью на ней. Разве не говорил Негрин, что Испании недостанет основательности даже для революции? Что все здесь делается спустя рукава, кое-как или просто донельзя плохо — начиная с контактной сети железных дорог и до расстрела какого-нибудь бедолаги. Только теперь Игнасио Абель понимает, что в то первое утро его путешествия, в Валенсии, он еще не вполне отказался от прежнего себя, чудом еще сохранял свою идентичность, что было не менее удивительно, чем тот повисший в воздухе балкон с геранями на единственной не рухнувшей после бомбардировки стене дома. Тогда он еще кем-то был; на ногах — начищенные до блеска туфли, на брюках — стрелка; он еще отчетливо, с невольными властными нотками в голосе разговаривал с ревизорами и носильщиками, с продавцами билетов в окошках, к которым очень скоро станет подходить с не меньшей опаской, чем к проверяющим паспорт на границе; в чемодане его тогда еще лежали аккуратно сложенное белье и одежда; еще не появилась эта новая привычка то и дело нервно ощупывать внутренний карман пиджака, проверяя, на месте ли паспорт и бумажник; тогда, взяв в руку кошелек, он еще с удовлетворением отмечал успокоительную толщину стопки банкнот, только что снятых со счета и обменянных частью на франки и частью на доллары в банке на улице Алькала, где его узнавали с порога и обслуживали с почтением.
