Проложенное по карте расстояние Игнасио Абель преодолевает уже более двух недель, в не меньшем одиночестве, чем если бы шел по пустыне, осаждаемый миражами и голосами, одолеваемый страстью к женщине, лицо которой он все время высматривает среди других лиц, женщину, скорее всего потерянную навсегда. Он движется, терзаясь угрызениями совести от мысли, что, говоря откровенно, не предпринял всего, что еще было возможно, чтобы связаться с Аделой и детьми, оказавшись с ними по разные стороны линии фронта. Можно было бы как-то пересечь эту линию, по крайней мере в первые дни, когда ничего еще не устоялось, когда еще можно было относительно легко перемещаться из одной зоны в другую, пока фронты действительно не определились, пока война означала лишь ужас, неуверенность и смятение, да и само слово еще не произносилось — это странное, примитивно-похабное слово «война». Войны, как и несчастья, случаются с кем-то другим; они бывают только в книгах по истории или на страницах зарубежной прессы, но не на твоей улице, куда ты выходишь каждое утро и где можешь наткнуться на труп, на воронку от бомбы или на черные руины пожарища. Лоб его прижат к оконному стеклу, под веками — усталость от неимоверного множества с отъезда из Мадрида промелькнувших перед глазами пейзажей, слившихся в сплошной ряд, вроде нескончаемой киноленты, что крутится перед глазами даже во сне. Он глядит на расцвеченные осенними красками леса, о которых так часто вспоминала Джудит, но у него не хватает сил на них сосредоточиться: на красных и желтых кронах, сверкающих под солнцем, как недвижные всполохи, на разлетающихся из-под колес паровоза листьях, что порхают в воздухе обезумевшими бабочками, наталкиваются на стекло и исчезают; на тростниках над водой цвета кобальта, на стаях взмывающих ввысь водоплавающих птиц с металлическим отблеском крыльев. Он вспоминает, как Джудит говорила на первом свидании, когда они долго, потеряв ощущение времени, беседовали в баре отеля «Флорида», что больше всего скучает по этим осенним краскам, что ей их очень не хватает осенью в Мадриде. И ровно потому, что он, слушая ее, столько раз представлял себе все это, теперь, когда он смотрит на буйство красок осени своими глазами, ему кажется, что они тоже в каталоге его личных потерь. Лес выходит к самому берегу реки и тянется до горизонта чередой холмов, на вершинах которых взгляд нередко различает какой-нибудь загородный домик, одинокий и величественный, словно древний храм на полотне Пуссена, и окна его сверкают мягким октябрьским солнцем. Как будто он укрылся в таком домике с Джудит Белый, и не на четыре дня, а на значительно более долгий срок — на всю жизнь. Вот так же издалека будет видно здание библиотеки Бертон-колледжа, если его и вправду удастся построить (однако в последних письмах и телеграммах никто не упоминал об этом заказе: очень может быть, что он проделал такой долгий путь без всякого смысла, и не получить ему ни малейшего оправдания, придающего хоть каплю достоинства совершенному бегству). До конца его путешествия, до цели осталось совсем немного, и теперь уже невозможно вообразить старую оседлую жизнь, припомнить сколько-нибудь точно то время, когда не нужно было без конца перемещаться из одной точки в другую, когда он еще не стал вечно одиноким и его естественной средой обитания не оказались поезда, вокзалы, пункты пересечения границ, рассветы в незнакомых городах, гостиничные номера, постоянно обновляемая несуразность, жизнь, поставленная на паузу каждый день и почти каждую минуту. Как странно будет вернуться в профессию, к рабочему графику, кабинету, чертежной доске-Но еще более странным кажется ему человек, который каждый вечер приходил домой приблизительно в одно и то же время и садился читать газету в одно и то же продавленное его телом кресло, подлокотники которого вытерты его же локтями; и то, что однажды вечером этот человек раскрыл на коленях географический атлас, чтобы вместе с детьми представить будущее путешествие, хоть и воображаемое, но с определенным временем отправления и прибытия и точной датой возвращения.
