Выйдя на улицу, он снял галстук. Привлекать к себе внимание не хотелось, как и подвергаться риску обыска с весьма внушительной суммой денег в кармане, к тому же имея при себе паспорт с визой и приглашение из Бертон-колледжа, то есть неся в кармане хрупкие верительные грамоты своего бегства, которое становилось все более несбыточным. Как поток воды, что набирает скорость, стекая по склону, приближение дня отъезда разгоняло время, заставляя его бурлить, и он грудью ощущал это болезненное давление, колени слабели, глаза лучше различали самые обычные вещи, которых скоро ему уже не увидеть: мадридские улицы, парадная собственного дома, где уже не работает лифт. Привратник сменил прежнюю ливрею с золочеными пуговицами на рабочий комбинезон, но по-прежнему подобострастно и заискивающе кланялся, надеясь на чаевые и, быть может, одновременно прикидывая, не донести ли как на потенциального уклониста или шпиона на какого-нибудь жильца, на которого давно имеется зуб. В каждой тривиальной детали, на которой останавливался взгляд, Игнасио Абель видел неотвратимый знак времени, которое должно пройти до его возвращения; того, чего ему, быть может, никогда не суждено видеть вновь. Не было ни экзальтации, ни печали, а только острая, физически ощущаемая тоска, давление в груди, тяжкий груз на плечах, камень в желудке, дрожь в коленях. Призраком бродил он по пустому дому, окидывая взглядом комнаты, мебель и видя все как бы не в текущий момент и не в воспоминаниях, а тогда, когда его уже не будет здесь, в том грядущем, которое начнется ровно в тот момент, когда, покинув квартиру, он захлопнет за собой дверь и в последний раз повернет ключ в замке, оставив свой дом в вязкости вечного пребывания в потемках, без чьего бы то ни было взгляда, без присмотра. Прежде чем зажечь свет, он закрыл ставни. Из окна спальни в последний раз окинул взглядом ночной профиль Мадрида: темные крыши, погруженные в пучину теней темные провалы улиц, где слышны лишь звуки стремительно проносящихся авто ночных патрулей и отдаленные очереди расстрелов; где-то около полуночи наверняка завоют двигатели невидимых самолетов противника, которые в полной безнаказанности и всевластии будут кружить над городом, где нет ни зенитных прожекторов, ни противовоздушной обороны. Начинались холода, однако отопление не работало. Напряжение в электросети было настолько низким, что лампочки еле светились желтым и их свету не удавалось разогнать тьму в углах комнаты и в противоположном конце коридора, откуда уже месяцами не доносились ни голоса служанок, ни привычные кухонные звуки, обыкновенно сливавшиеся с песнями и рекламными объявлениями по радио. В свою последнюю ночь в доме, где он так долго прожил один, Игнасио Абель бездумно бродил из комнаты в комнату, слушая звук собственных шагов по паркету, встречая отражение собственного лица в мутных зеркалах. Открытый чемодан лежит на кровати, которую в последние дни он уже не трудился застилать (никогда прежде не застилал он постелей, как и вряд ли когда-либо заходил в кухню, имея весьма поверхностное представление о том, как зажигают конфорку газовой плиты). Его костюмы и платья Аделы в платяном шкафу выглядят то ли призраками, то ли последовательными воплощениями их прежней жизни, узнаваемыми по внешней оболочке, но столь же лишенными содержания и реальности, как и та жизнь. Он неумело складывал вещи, паковал чемодан. Отбирал альбомы с эскизами, думал, какую книгу взять с собой, какую из фотографий детей, снятых пару лет назад, выбрать; вынул из рамочки и поместил в картонный тубус диплом архитектора. Однако ему дали совет слишком много вещей не брать: документы и пропуска могут не сработать, и тогда придется переходить границу с Францией пешком по тайной тропе. Полагаться нельзя ни на что. Даже поезда с Южного вокзала сейчас не ходят (хотя утверждалось, что это временно; газеты при этом сообщали, что неизменно победоносная народная милиция сорвала попытку врага перерезать железнодорожное сообщение между Мадридом и Левантом): придется ехать на грузовике до станции Алькасар-де-Сан-Хуан, через которую когда-нибудь должен пройти экспресс на Валенсию. Он закрыл чемодан, погасил свет и решил на какое-то время прилечь, хотя бы для того, чтобы закрыть глаза и несколько минут провести в покое; из-за тревог, бомбежек и предотъездной нервотрепки он не спал две или даже три ночи подряд. Едва растянувшись на смятой постели, которая так и останется неубранной после его отъезда, он камнем провалился в сон. Он точно знал, что спал, потому что проснулся от стука в дверь и от голоса, звавшего его по имени в кромешной тьме:
«Игнасио, ради самого тебе дорогого, открой мне».
