Не менее ошеломляющим, чем легкость, с которой все, что в Мадриде казалось таким прочным, рассыпалось за каких-то два-три июльских дня, стало то, как просто, без единой жалобы и без особых надежд приспособился он к постоянному перемещению. Как быстро он привык быть никем и не иметь практически ничего, разве что лицо и имя в паспорте и в визе, не владеть ничем, кроме того, что лежит в карманах и в чемодане, где мешанина из бумаг и грязного белья соседствует с несессером с туалетными принадлежностями — единственным несомненным свидетельством его прежней жизни, иной манеры совершать путешествия, необременительной и буржуазной, когда поездка подразумевает комфортное перемещение между двумя точками на карте. Этот несессер, подарок Аделы, входил в комплект с чемоданом: натуральной кожи, с хромированными застежками, со множеством отделений, куда вставлялись и где удерживались ремешками разные полезные вещи: барсучья кисточка для бритья, посеребренный стаканчик для взбивания пены, бритвенный станок с ручкой из слоновой кости, запасной набор нержавеющих лезвий, плоский флакон одеколона, расческа, обувной рожок, платяная щетка. Каждая вещь на предназначенном для нее месте, каждая сидит в своем кожаном кармашке или гнезде — скрупулезный порядок прежних времен, примета уже не существующей жизни с нечеткими в памяти очертаниями.
Приближаясь к концу путешествия, он чувствует вовсе не облегчение, а страх, страх и усталость, будто бы все эти тысячи километров, преодоленные за последние недели, все бессонные ночи, тряска в поездах, рев двигателей лайнера, морская болезнь в душной каюте, где жаркий воздух густ, как масло, бесконечное таскание чемодана — все это вдруг невыносимым грузом пало на плечи. Вместо нетерпеливого ожидания прибытия в пункт назначения он вновь охвачен страхом перед неизвестностью, тоскливой необходимостью приспосабливаться к новым, столь же преходящим обстоятельствам, нежеланием вести утомительные разговоры с чужими людьми, изображать притворную заинтересованность, благодарить за оказанную ему милость сомнительного гостеприимства, в основе своей унизительного, потому что нет у него никакой возможности ответить тем же (возможно, ван Дорен не настолько влиятелен, как сам говорит, возможно, разговоры о заказе кончатся пшиком или это был всего лишь предлог, практически подаяние, чтобы дать ему убежище, чтобы повлиять на его жизнь на расстоянии, как и тогда, когда он, как некий всемилостивый бог времени, предложил им с Джудит единственные в их истории четыре дня, прожитые ими вместе). Тот самый страх, что появлялся к концу каждого этапа его путешествия, невольное сопротивление, как будто ты потихоньку пробуждаешься от безжалостно яркого света в лицо, но сон покидать не желаешь. Ночной поезд, который подходит к Парижу с его серым горизонтом индустриальных предместий, кирпичных башен и стен, почерневших от сажи; удивление, когда открываешь глаза в каюте и понимаешь, что разбудило тебя не что иное, как внезапное молчание двигателей после семи дней непрерывного гула; да и много раньше (в общем-то, не так уж и много, всего-то две недели назад, однако проведенные в дороге дни в воспоминаниях имеют разную протяженность, схлопываясь в мгновения или расширяясь до вечности), после первой ночи вне дома, сюрпризом для него по приезде в Валенсию стал ступор от чрезмерной яркости утреннего света, какой-то нелепой весны в октябре, столь же несообразной с календарем, как и наступившая раньше срока суровая зима — война в Мадриде.
