«Да их уже разбили, — сообщил привратник, подойдя почти вплотную, чтобы распахнуть перед ним дверь и избежать риска быть подслушанным каким-нибудь жильцом, который в этом буржуазном квартале вполне может оказаться на стороне заговорщиков. — В Барселоне их вынудили сложить оружие. А в Мадриде, как видите, они даже не осмелились на улицу выйти. Но вы все же поберегитесь, дон Игнасио: говорят, фашисты, сукины дети, постреливают с балконов». Внезапно в памяти, куском вчерашнего кошмара, всплыл блеск потного лица шурина Виктора в полутемном коридоре, с дальнего конца которого слышался гомон вооруженных заговорщиков. Долорес Ибаррури, популярный депутат от Коммунистической партии, в своем радиообращении призвала трудящихся Мадрида беспощадно преследовать реакционных шакалов, трусливо стреляющих в народную милицию с балконов и колоколен. Из дома он вышел с внешне безупречной решимостью, не имея, в общем-то, ни малейшего понятия, куда поедет, когда заберет машину. В Университетский городок, на площадь Санта-Ана, на шоссе в Ла-Корунью — при условии, что героическая эскадрилья верных правительству самолетов, поднявшись в небо с аэродрома в Куатро-Вьентос, действительно обратила в бегство наступавшую на столицу с севера колонну мятежников в их заранее обреченном на провал стремлении овладеть горными вершинами и тропами Сьерры. Однако за считаные минуты до выхода ему удалось-таки дозвониться до казармы жандармерии их городка, и, прежде чем бросить трубку, чей-то голос прокричал: «Вставай, Испания!»{135} С каждым часом все с большей уверенностью звучали утверждения о скором восстановлении республиканской законности на всей территории страны и о сокрушительном разгроме мятежников, которым на этот раз не стоит надеяться на пощаду. По дороге в автомастерскую, расположенную в переулке Хорхе Хуана, он миновал отель «Веллингтон», возле дверей которого внушительных размеров портье со свистком во рту и в длинной, почти до щиколоток, ливрее внимательно глядел в дальний конец улицы, высматривая такси для четы иностранцев в дорожных костюмах — те стояли неподалеку, под маркизой, возле целой пирамиды баулов, чемоданов и шляпных коробок. Сорок офицеров, участников мятежа, покончили с собой в Бургосе, осознав неизбежность поражения. Под сводами деревьев бульвара улицы Веласкеса совершенно неожиданно для себя он окунулся в птичий щебет и свежий, почти рассветный, ветерок, заплутавший в тени акаций. Не выпуская свистка изо рта, отельный портье козырьком приставил ко лбу руку в перчатке, следя за самолетом, кружившим теперь намного ниже и быстрее. На углу из переулка Хорхе Хуана вынырнула и пронеслась к улице Алькала громыхающая колонна автомобилей, да так резво, что Игнасио Абель при виде юных лиц в окошках отшатнулся на тротуар, опасаясь попасть под колеса. Последним в караване ехал зеленый «фиат» с опущенным кожаным верхом — точно такого же цвета, как у его машины. На часах еще нет девяти, большая часть дверей жилых домов и магазинов в переулке Хорхе Хуана закрыта: молочные лавки, небольшие магазинчики, угольная лавка, булочная. Однако железная рольставня автомастерской поднята доверху. Вдалеке вновь громыхнула пушка, а затем, принесенный ветром, раздался оглушительный звук фейерверка с какого-нибудь гулянья в дальнем квартале. У входа в мастерскую спиной к стене, склонив к коленям голову, сидит паренек лет четырнадцати-пятнадцати в рабочем комбинезоне — сын хозяина: вроде бы уснул, не выспался, верно, встав до рассвета. Подойдя ближе, Игнасио Абель замечает, что колени у парня ходят ходуном, а голова, прикрытая руками, конвульсивно дергается, наклоняясь все ниже, будто в спазмах рвоты, которой не удается извергнуться. Но с подбородка мальчишки свисают нити слюны, а между ног — лужа блевоты. Мастерская огромна, сероватый свет проникает сверху, просачиваясь сквозь грязные слуховые окна, внутри стоит сильный запах бензина, смешанный с вонью блевоты, и нет ни единого автомобиля. На цементном полу, испещренном пятнами смазки, лицом вверх, широко раскинув ноги и сложив крестом руки, лежит хозяин мастерской; ярко-алая кровь вокруг рта и посредине груди — резкий контраст с пепельно-серым цветом его лица, еще более бледным в грязноватом, струящемся сверху свете. На нагруднике комбинезона лежит кусок картона, наполовину пропитавшийся кровью: «фашист». «Он не хотел отдавать им машины, — произнес у него за спиной паренек, который уже встал на ноги, но все еще дрожит и совсем по-детски кривит губы, едва сдерживая слезы. — Говорил, что машины эти не его и что он скажет клиентам. Отец велел мне сегодня прийти пораньше — вымыть вашу машину».
